Дом заходящего солнца: пять тропов, которые помогают понять южную готику
Теоретики литературы всю жизнь числили Фланнери О’Коннор по ведомству южной готики, но сама писательница терпеть не могла этот ярлык. В 1960 году, в лекции о гротеске в южной прозе, она объяснила, как это работает: всё, что приходит с Юга, северный читатель назовет гротеском, а если оно и правда гротескно, назовет реализмом. Формула хороша, и ее вполне можно использовать для определения жанра. Южная готика — это когда кто-то посторонний смотрит на американский Юг и не может решить, смертный ли перед ним ужас или просто вот так причудливо живут обитатели этих мест.
Ярлык, кстати, впервые употребили в критическом ключе. В 1935 году романистка Эллен Глазгоу, сама уроженка Вирджинии, отчитала в рецензии пишущих земляков из «школы южной готики». Слишком у них было много насилия, слишком много уродов на квадратный дюйм страницы, слишком мало смысла. Вскоре к писателям Уильяму Фолкнеру и Эрскину Колдуэллу (именно о них шла речь) присоединились Теннесси Уильямс и О’Коннор, дальше жанр перекочевал в кино, потом в рок-музыку, а к новому веку добрался до видеоигр. Чтобы разобраться, из чего сделаны мрачные сказки Юга, разберем пять популярных тропов, которые стали атрибутами жанра. И будьте осторожны: в тексте есть ненормативная лексика!
Дом, который надо снести
Первый и главный троп — дом. Обязательно старый, обязательно с колоннами или хотя бы с верандой, и обязательно с чем-то, что спрятано в подвале. Это может быть шкатулка с секретом, простыня со следами крови, а может быть орудие убийства или труп. Родословную особняка возводят к родовому гнезду Ашеров Эдгара По (1839), по фасаду которого бегут трещины, а внутри живут брат с сестрой, которая будет похоронена заживо. По родился в Бостоне, а жил в Ричмонде и Балтиморе, но образ дома-склепа, в котором похоронена мрачная семейная тайна, оказался ровно тем, что было нужно Югу после завершения Гражданской войны в США.
Фолкнер довел троп до совершенства в «Розе для Эмили» (1930): жители городка десятилетиями гадают, что происходит в доме мисс Эмили Грирсон, а после ее смерти находят в спальне наверху скелет жениха, пропавшего сорок лет назад, и седой волос рядом на подушке. Больше ничего объяснять было не нужно, вот Фолкнер и не объяснял, а спустя двадцать лет емко сформулировал в «Реквиеме по монахине» (1951):
«Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое»
У Харпер Ли в романе «Убить пересмешника» такой дом стоит по соседству с домом Финчей: в нем живет затворник Страшила Рэдли, которого никто не видел годами.
Из южных усадеб из кино и видеоигр можно собрать целую улицу. В фильме Роберта Олдрича «Тише... тише, милая Шарлотта» (1964) героиня Бетт Дэвис доживает век в луизианском особняке, где когда-то зарубили топориком для мяса ее жениха, в «Интервью с вампиром» (1994) по роману Энн Райс Луи сжигает собственную плантацию под Новым Орлеаном, а в хорроре «Ключ от всех дверей» (2005) сиделка пожилой пары сталкивается на чердаке их усадьбы с колдовством худу столетней выдержки. Нельзя не вспомнить и нашумевший сериал «Острые предметы» (2018), в котором дом матери героини отмыт до блеска и так набит фарфором, что зритель лишь за две серии до развязки понимает, что главная угроза внутри, а не за окном. Усадьба Бейкеров в Resident Evil 7 (2017) стоит в луизианской глуши, и самая известная сцена в игре обходится без стрельбы: это семейный ужин, на котором гостя силой усаживают за стол. Плантация Брейтуэйтов (белые колонны, болото за оградой) в игре-вестерне Red Dead Redemption 2 (2018) выглядит памятником Фолкнеру, и сюжет с враждой двух семей и запертой в сарае безумной дочерью вполне можно назвать фолкнеровским.
Ну и конечно, про обреченную усадьбу поют песни. Лидер денверских групп 16 Horsepower и Wovenhand Дэвид Юджин Эдвардс, главный голос готик-кантри, в песне Splinters с альбома Secret South (2000) три минуты подряд обещает ураганом разнести собственный дом в щепки («I’m gonna bust my house to splinters»), и по интонации ясно, что речь идет не о капитальном ремонте. Еще в 1927 году, до возникновения термина «южная готика», слепой техасский проповедник Блайнд Уилли Джонсон записал госпел If I Had My Way I’d Tear the Building Down, где поет от лица ослепленного Самсона, который обрушивает себе на голову храм филистимлян. С тех пор Стюарт Хэмблен в This Old House (1954) прощался с домом, который так и не нашел время починить, а Кэрри Андервуд в Blown Away (2012) отправляла девочку в погреб, чтобы торнадо снес дом вместе с пьяным отцом внутри, «каждое окно, каждый кирпич, каждую хлопающую дверь».
Проповедник, которому нельзя верить
Второй троп — беспокойный человек с Библией. О’Коннор писала, что Юг вряд ли можно назвать христоцентричным (Christ-centered), но он безусловно «одержим Христом» (Christ-haunted). Мораль ее дебютного романа «Мудрая кровь» (1952) глубоко христианская, но устроен он как своего рода антипроповедь. Хейзел Моутс, вернувшийся с войны внук проповедника, основывает «Церковь без Христа», ходит в синем костюме и черной шляпе, которые прохожие принимают за облачение священника, и с жаром доказывает, что не верит в Бога. Режиссер Джон Хьюстон, атеист и агностик, в 1979 году снял по роману фильм с Брэдом Дурифом в главной роли. Съемки проходили в Мейконе, штат Джорджия, в получасе езды от фермы О’Коннор, а продюсировали картину братья Фицджеральд, сыновья ее литературного душеприказчика. По воспоминаниям продюсеров, Хьюстон думал, что снимает комедию про сумасшедшего, и лишь на площадке понял, что это история о благодати.
Самый знаменитый экранный проповедник жанра появился на четверть века раньше, в единственной режиссерской работе актера Чарльза Лоутона «Ночь охотника» (1955). Роберт Митчем играет психопата Гарри Пауэлла, лжепастора с грустными глазами и татуировками LOVE и HATE на костяшках пальцев, который женится на вдове ради десяти тысяч долларов и гоняется по реке за двумя детьми, распевая церковные гимны. Фильм провалился в прокате, Лоутон больше ничего не снял, а через полвека «Ночь охотника» по-прежнему занимает почетное место в списках лучших американских триллеров.
В музыке фигуры священника-расстриги и проповедника-лицемера живут уже больше века. Можно вспомнить «человека в черном» Джонни Кэша, который в конце жизни записал God’s Gonna Cut You Down и The Man Comes Around, или альбом Murder Ballads (1996) Ника Кейва. Самый громкий пример недавнего времени — певица Хейден Ангедония, выросшая во Флориде в семье баптистского дьякона и ушедшая из церкви в шестнадцать, придумала себе персонажа Этель Кейн и в 2022 году выпустила альбом Preacher’s Daughter. Это концептуальная пластинка про дочь проповедника, которая бежит из дома, попадает в руки плохих мужчин и заканчивает жизнь в подвале убийцы, а последняя песня звучит уже с того света. Альбом долго жил на стримингах, а в апреле 2025-го вышел на виниле и вошел в первую десятку Billboard 200. Зумеры, как выяснилось, любят южную готику, даже если не читали О’Коннор и Фолкнера.
Уроды, которых нельзя не любить
Третий троп — «урод» (freak), Квазимодо, персонаж с заметными физическими особенностями или следами травм, которого Эллен Глазгоу считала признаком дурного вкуса. О’Коннор возражала: чтобы разглядеть в «уроде» человека, нужно по крайней мере иметь о последнем понятие, а на Юге, в отличие от Севера, оно еще осталось. Поэтому ее калеки, дурочки, лжепророки и слепцы никогда не бывают просто странными и отталкивающими. Благочестивый продавец библий Мэнли Пойнтер в «Славных деревенских людях» ворует у гордой Хулги, обладательницы степени по философии, протез ноги, и это одновременно жуть и фарс. Сама О’Коннор писала, что перечитывает собственные рассказы и хохочет, а потом смущается, вспомнив, кто их автор.
У Карсон Маккаллерс в «Сердце — одиноком охотнике» (1940) вокруг глухого ювелира Джона Сингера собираются все городские неприкаянные, в дебютном романе Трумена Капоте «Другие голоса, другие комнаты» (1948) мальчик едет к отцу и находит паралитика в задней комнате и кузена-трансвестита. Через полвека подход, согласно которому странность должна вызывать скорее нежность, а не отвращение, лег в основу «Настоящего детектива». Знаменитый сериал 2014 года про луизианских полицейских зачаровал зрителей не только кровавыми сценами, но и образами болотных чудаков всех мастей и страдальческим взглядом нигилиста Раста Коула. Критики тогда хором вспоминали О’Коннор и Фолкнера, а сценарист Ник Пиццолатто, уроженец Луизианы, с ними не спорил.
Дорога, которая ведет вдоль болота
Четвертый троп — это пейзаж. Хронотоп южной готики почти всегда включает реку или болото, в котором живут аллигаторы, а еще дорогу, которая вьется среди неприветливых лесов и полей. Самый известный рассказ О’Коннор «Хорошего человека редко встретишь» (1953) начинается как комедия положений о семейной поездке во Флориду с болтливой бабушкой на заднем сиденье машины, а заканчивается в кювете у леса, где семью по одному уводят на расстрел.
Музыка освоила этот путь раньше литературы. Блюзмен Роберт Джонсон в 1936-м записал Cross Road Blues, и с тех пор перекресток шоссе 61 и 49 под Кларксдейлом, где он, по легенде, продал душу дьяволу, показывают туристам как достопримечательность. В 1967 году Бобби Джентри спела Ode to Billie Joe про мост через реку Таллахатчи, с которого спрыгнул — или что-то сбросил — Билли Джо; песня на время подвинула с вершины чарта The Beatles, а вся Америка потом год гадала, что именно летело с моста (сама Джентри так и не сказала). Creedence Clearwater Revival в конце шестидесятых сделали из болотного психоделического блюз-рока отдельный жанр, который так и назвали — свомп-рок.
Фотографы вышли на ту же дорогу с другой стороны. Уокер Эванс летом 1936-го снимал алабамских издольщиков для книги «Теперь восхвалим славных мужей» (Let Us Now Praise Famous Men, 1941), которая стала визуальным каноном бедного Юга; Кларенс Джон Лафлин в 1948-м выпустил альбом фотографий прогнивших до основания плантаторских особняков; Уильям Кристенберри полвека возвращался в один и тот же алабамский округ Хейл, чтобы запечатлеть, как лавка или церковь понемногу врастают в землю. Салли Манн в серии «Дальний Юг» (Deep South, 2005) снимала болота и поля сражений Гражданской войны на мокрые стеклянные пластины по технологии XIX века, чтобы пейзаж выглядел так, будто снимок нашли на чердаке. А Алек Сот в «Спящих у Миссисипи» (Sleeping by the Mississippi, 2004) просто проехал реку от истока до дельты и привез оттуда столько людей, ржавых кроватей и заброшенных домов, что книгу называли фотороманом в духе Фолкнера.
Персонажи видеоигр тоже часто оказываются в дороге. Действие Kentucky Route Zero происходит на подземном шоссе под штатом Кентукки, по которому водитель видавшего виды грузовичка везет антикварную мебель, а по пути встречает призраков и людей, задолжавших банку больше, чем стоит вся их жизнь. Norco (2022), первая игра, получившая приз кинофестиваля «Трайбека», переносит то же ощущение лиминальности в Луизиану с ее нефтяными заводами и затопленными зловонной водой пригородами. South of Midnight (2025) целиком построена на южном фольклоре. Героиня игры Хейзел бродит по вымышленному округу Проспер после урагана и встречает гигантского сома, двупалого аллигатора Тома и женщину-призрака из алабамских страшилок по имени Обнимашка-Молли, а вся картинка сделана в стиле покадровой анимации, чтобы Юг на экране выглядел как ожившая тряпичная кукла. Конечно, не обошлось и без домов с колоннами.
Выстрел, после которого становится тихо
Пятый троп — жестокость, и тут снова задает тон О’Коннор. Ее рассказы почти всегда заканчиваются выстрелом, апоплексическим ударом или быком, который поднимает на рога хозяйку фермы. Писательница сама объясняла, что для глухих приходится кричать, а для почти слепых — рисовать крупно, и что благодать в ее мире не гладит, а режет. Непритыка, застреливший эгоистичную старушку в финале «Хорошего человека», подводит итог ее жизни фразой, которую часто цитируют: «Хорошая была бы женщина, если бы нашелся желающий каждую минуту ее жизни в нее стрелять». Только насилие может заставить персонажа О’Коннор наконец увидеть в другом человека.
Говоря про жестокость, мы приходим к самому деликатному моменту этой статьи, без которого, однако, нельзя обойтись. Жестокие поступки в произведениях, о которых мы упоминали выше, совершают чаще всего белые персонажи, живущие в мире расового насилия. На Юге, бесконечно далеком от пасторальной картинки «старого доброго Юга», потомки африканских рабов сосуществовали с потомками шотландских и ирландских фермеров, французских креолов, изгнанных из Канады каджунов и остатками коренных племен. Это пестрое народное полотно дало жанру магию худу, причудливые кладбища, проповеди в стиле госпел и другие живописные образы, а также призраков чернокожих мужчин и женщин, которых убили по суду Линча. С 1861 по 1865 год Юг воевал с Севером за право сохранить рабство и проиграл, после чего почти столетие его обитатели жили при законах Джима Кроу. Ресентимент послужил основой идеологии «Проигранного дела»: на площадях южных городов памятники генералам Конфедерации ставили вплоть до 1960-х и массово сносить их начали только после 2017-го. Жанр стоит на этом фундаменте, и авторы, работающие с эстетикой южной готики, будто до сих пор не уверены, разоблачают ли они расовое устройство южных штатов или украдкой любуются его развалинами. Тони Моррисон отвечает на этот вопрос жестко и однозначно (в ее романе «Возлюбленная» (1987) фигурирует мать, убившая дочь, чтобы та не досталась бывшему хозяину, который приехал за беглянкой по закону о беглых рабах) и создает черную южную готику как полноправное ответвление жанра.
В июне 2020 года, через три недели после убийства Джорджа Флойда, журнал «Нью-Йоркер» напечатал статью Пола Эли «Насколько расисткой была Фланнери О’Коннор?». Эли, биограф и католический публицист, нашел в архивах письма О’Коннор, в которых она цитирует расистские анекдоты, отказывается встречаться с чернокожим писателем Джеймсом Болдуином в Джорджии, потому что «здесь это вызвало бы великое смятение», а в мае 1964-го, за два месяца до смерти, пишет подруге, что она «интеграционистка по принципу и сегрегационистка по вкусу», сопровождая это высказывание фразами, которые сегодня цитируют только с купюрами.
Читателю остается только держать в голове две О’Коннор одновременно: автора этих писем и автора рассказов, в которых белые ханжи получают по заслугам сполна. Так же и сама мифология Юга находится в шатком, расплывчатом пространстве между двух миров одновременно. Она не дает ни ужасу с болот, ни уюту старой усадьбы победить окончательно. Она одержима светом Христа, но во имя Его может творить страшные вещи. И пока баланс сохраняется, готические сказки Юга будут продолжать пугать и увлекать нас.
