Где рождается зло: журналист, психиатр и следователь о самых страшных серийных преступлениях России
Журналист, правозащитник и автор книг о российских маньяках Ева Меркачёва встретилась на одной из дискуссионных площадок Московской международной книжной выставки-ярмарки с судебным психологом Виктором Гульданом и ветераном Московского уголовного розыска Дмитрием Мироновым, чтобы обсудить тру-крайм с профессиональной точки зрения. Они поговорили о том, что формирует личность маньяка, как проходят допросы и интервью, и можно ли проявлять эмпатию к преступникам. Читайте самые интересные фрагменты дискуссии в нашем материале.
Предуведомление: в тексте встречается описание крайних проявлений насилия и убийств. Если для вас это неприемлемо, прочитайте материал о современной научной фантастике или статью о том, как распознать депрессию.
Кто такой маньяк и каждый ли рискует им стать
Ева Меркачёва: В качестве журналиста, работая над книгами, я встречала много маньяков. И помимо тех, которые еще живы и с которыми я смогла поговорить, в моих книгах есть истории маньяков давно ушедших. Например, в книге «Я иду искать» есть история маньяка Петрова, который действовал в революционный период и приказ о поимке которого отдавал сам Ленин. Поэтому мне бы хотелось поговорить о том, кто эти... люди и как тот или иной человек превращается в зверя. Итак, Виктор Викторович, кто такой маньяк?
Виктор Гульдан: Маньяк — это преступник с ведущим мотивом сверхконтроля. И это стремление к сверхконтролю может реализовываться в тяжких, насильственных действиях. Сексуальный компонент там совершенно необязателен. Главное — сверхконтроль.
Ева Меркачёва: Получается, каждый человек может стать маньяком в силу каких-то обстоятельств?
Виктор Гульдан: Ни о какой генетической обусловленности, на мой взгляд, речи быть не может. Но сочетание особенностей личности и тяжелых, психотравмирующих эпизодов в детстве формирует вот это гипертрофированное чувство контроля и создает ситуацию, в которой начинаются навязчивые действия по реализации сверхконтроля, сопровождающиеся убийствами и другими тяжкими преступлениями.
Само по себе психическое расстройство абсолютно не обусловливает совершения общественно опасных действий. Есть масса психических патологий, которые вообще не ведут ни к каким общественно опасным действиям: невротические расстройства, депрессии. И вообще говоря, психиатрия — это не паноптикум. Ужасные преступления могут совершать и психически больные люди, и психически здоровые. И неизвестно кто, между прочим, круче.
Но вот в чем дело. Всем преступникам проводится комплексное психиатрическое экспертирование. И должен вам сказать, что, как правило, эти лица, начиная с Ионесяна (маньяк по кличке Мосгаз) признаются вменяемыми — часто в силу некоторого общественного давления. Вот, скажем, Головкина (маньяк, известный под кличкой Фишер) обижали в детстве. И рисунок его поведения имеет психологически понятные мотивы — он мстит детям и подросткам. Но когда с ним глубже пообщались психиатры, эксперты, психологи, оказалось, что за этим рисунком психологически понятного поведения мести есть чисто бредовая симптоматика. Можно продолжать углубляться в психопатологию, а можно остановиться на уровне психологически понятных мотивов и в этом случае признать преступника способным осознавать фактический характер и общественную опасность его действий, то есть юридически вменяемым. И отправить в пожизненное заключение.
Никаких сомнений в том, что Ионесян был душевнобольным, не возникало. Но это были шестидесятые годы. И он был признан вменяемым — его расстреляли. То же самое с Чикатило. Он был признан вменяемым, но, конечно, все его эмоциональные особенности, все его поведение говорят о глубокой личностной патологии. Но никто бы не понял, если бы его отправили на принудительное лечение. И так с большинством из них.
Ева Меркачёва: У меня вопрос к Дмитрию. Он поймал много маньяков, и, наверное, мне больше всего интересно, как он ловил женщину-маньячку. Дело в том, что женщины-серийные убийцы — это большая-большая редкость. В том случае Дмитрий охотился за женщиной, которая в Москве нападала на пожилых мужчин. Подбегала к мужчине, резала горло и убегала.
Дмитрий Миронов: Свидетели описывали преступника как женоподобного мужчину. В розыскной практике подобное поведение со стороны женщины — нонсенс. Поэтому линия розыска изначально была направлена на мужчину. Но потом, в ходе длительных оперативно-розыскных мероприятий, разработки психологического портрета, психографического профайлинга, все-таки пришли к выводу, что эти преступления совершает женщина.
Помимо мероприятий, направленных на поимку ее в зоне совершаемых преступлений, мы также отрабатывали психоневрологические диспансеры и получили сведения. Скажу так: если бы Марию Петрову не задержали на улице в результате правильной расстановки постов и расчетов путей ее отхода, мы бы просто пришли за ней. То есть это не была случайность. Она была задержана на территории другого округа: преступление совершала в Юго-Западном округе, а задержали ее по месту жительства в Южном. Это оказалась молодая девушка 23 лет, которая орудовала как настоящий серийный убийца, коим она и являлась.
Во время допросов она сначала говорила, что мстит за родину; потом выдвигала в качестве основной версии месть своему руководителю пожилого возраста (она была учителем физкультуры в московском техникуме); потом рассказывала, что была жертвой изнасилования; а затем сказала, что все эти факты не имеют отношения к ее криминальной истории и ей просто было приятно это делать. Ну и много-много раз меняла обоснование. Обнаружилось, что она психически нездорова, была признана невменяемой, отправлена в больницу. После того, как ее туда поместили, у нее была попытка побега. Дело в том, что она очень хотела в тюрьму. В тюрьме она с таким послужным списком была бы в авторитете, безусловно. Но получилось так, что ее определили на лечение в стационар. И если тюрьма — это какой-то срок, то стационар — это, скорее всего, до конца жизни.
Виктор Гульдан: Каждые полгода проходит освидетельствование, комиссия оценивает психическое состояние человека, общественную опасность и дает заключение, которое направляется в суд. Но суд сам может решить, принять ли это заключение, изменить ли меру принудительного характера, отправив в больницу общего типа или на амбулаторное лечение.
Можно ли вылечить маньяка и отправить домой
Ева Меркачёва: Виктор Викторович, а можно Марию Петрову рано или поздно вылечить и отпустить, чтобы она жила в Москве со своими родителями?
Виктор Гульдан: Я не буду называть диагноз, но у нее прогрессирующее заболевание, которое может неожиданно перейти в ремиссию. Вообще, когда говорят «вечная койка», это не так. На самом деле обычно пять—семь лет принудительного лечения могут быть успешны.
Ева Меркачёва: Но маньяков все-таки не освобождают, насколько я знаю.
Я расскажу одну историю. Когда я была в закрытой психиатрической больнице в Смоленске, я там встретила мужчину-пациента. Его все обожали. Он был такой невероятный добряк: помогал лежачим пациентам, убирал за ними утки. Всем улыбался.
Я спрашиваю: «Слушайте, а сколько вы здесь?» Он говорит: «Да уже почти двадцать лет». Я говорю: «Ого! А что же вы домой-то не уходите?» Он говорит: «Вы знаете, я не хочу». Ну, тут, конечно, не только в его воле дело — комиссия не принимает решение. Я говорю: «А что, что вы натворили, что случилось?» И он рассказал.
Оказывается, у него есть реакция на алкоголь. Как только он выпивает, он впадает в некое состояние, которое не контролирует — он ничего не помнит. Очнулся в первый раз, а вокруг него гора трупов. И он понял, что это он все сделал и никому не сказал. Потом, значит, он опять в компании выпивает, опять теряет сознание, приходит в себя — опять гора трупов. Я ему говорю, что можно же не пить. Он отвечает: «Это опасно. Мало ли что произойдет, вдруг я сорвусь или кто-нибудь пошутит». И, судя по его настрою, он готов к тому, что всю жизнь проведет в этой больнице. И врачи считают, что да, это единственный способ нас с вами обезопасить.
Не опасно ли популяризировать маньяков
Ева Меркачёва: Дмитрий, вы несколько раз были за рубежом, на встречах с другими следователями, которые расследуют громкие преступления во всем мире. И, в частности, были в Нью-Йорке, где познакомились с Брэдом Питтом, который на тот момент снимался в фильме «Семь» (1995 год) про маньяка. Вы рассказали ему про Машу Петрову, нашу московскую маньячку, он заинтересовался и сказал, что надо ее снимать. Но что, если эта реальная история ляжет в основу голливудского фильма — не опасно ли это? Не сделает ли это так, что маньяков станет больше, потому что все захотят попасть на экран?
Дмитрий Миронов: Это как жанр тру-крайм, он сейчас популярен, но он всегда был, есть и будет.
Виктор Гульдан: Это старая дискуссия. Еще когда в советском уголовном кодексе была статья о культе насилия и жестокости, некоторые считали, что население посмотрит фильм с карате, драками, убийствами и начнет повторять. Значит, надо запретить. Другие считали, что это некий катарсис — пусть лучше посмотрит кино, где кого-то ловят, убивают, зато не пойдет на улицу и сам не будет это делать. У подростков может быть подражательное поведение, но для опытных и уставших на работе людей это, скорее, катарсис.
Можно ли узнать маньяка в толпе
Ева Меркачёва: Я не просто журналист, я еще и правозащитник, поэтому я общалась с огромным количеством преступников, настоящих злодеев. И для себя после каждого общения с маньяком я делала только один вывод: это психически нездоровые люди. Я не встретила ни одного маньяка, который оставил впечатление, что он здоров. Лишь однажды преступник показался мне здоровым.
В его рассказах была логика, и взгляд нормальный. У всех остальных больной взгляд, до мурашек. Но в какой-то момент и у него остекленел взгляд. И на вопрос «Мол, чем вы занимаетесь в тюрьме?» (он сидит в колонии для пожизненно осужденных, где нет ничего, даже личной книги, только железная мебель и двойные решетки) он рассказал, как сажает сады и огороды, как выращивает морковку и яблони. Оказалось, что он занимается садоводством в своей голове.
Что интересно, его история уникальна. Первый раз он попал за решетку, когда ему дали пять лет за изнасилование. Он так примерно себя вел, настолько всем нравился и казался ответственным, работящим, что его расконвоировали — дали возможность раз в неделю на ассенизаторской машине вывозить отходы из колонии. Никому не доверили, а ему доверили. И вот в период, когда он выезжал, он подсаживал к себе женщин и убивал их. Долгое время никто не мог понять, откуда взялся маньяк. И никому не пришло в голову, что маньяк-то сидит и совершает это все, будучи осужденным. Никогда такого не было ни до, ни после. То есть он действительно создавал впечатление абсолютно нормального.
Виктор Гульдан: Долго не могли понять Чикатило, долго не могли понять Михасевича, Головкина и всех остальных. Они же вне вот этого своего бредового расстройства и навязчивых действий могут быть вполне социально адаптированы. Чикатило работал в школе, Петров в техникуме.
Поэтому опознать маньяка по глазам, по ушам или по форме черепа нельзя. Я думаю вы можете встречаться с людьми и не догадываться об их истинных мотивах.
Моя первая встреча с маньяком произошла в 1972 году. В Москве жара, я один в психологической лаборатории Института Сербского на втором этаже — все ушли в отпуск: заведующие, сотрудники и даже уборщица.
Ну а поток идет. Каждый день лежат направления на исследование. И я в какой-то день вызываю человека, даже не посмотрев в карточку. Он садится, я читаю его карту и, собственно, вижу — за ним семь трупов женщин, которых он душил, насиловал, убивал в аэропортах Прибалтики и в Москве. А у меня окно открыто, между прочим, в лабораторию. Ему же светит только вышка, и у него, может, один шанс остался. А телефонов никаких мобильных не было, и тревожных кнопок тоже... Вдруг он нагибается и подбирает с пола большую скрепку. Тут я малость труханул. Вызвал конвоира, только потом выдохнул свободно.
Ева Меркачёва: А можете рассказать про ваш контакт с маньяком, который пил кровь женщин?
Виктор Гульдан: Это был больной шизофренией из Казахстана. В какой-то момент он стал сочувствовать братьям нашим меньшим — почему мы питаемся их мясом. И одновременно стал наблюдать, что надвигается матриархат. Чтобы заглушить в себе стремление есть мясо и как-то окоротить женщин, он начал забегать вечером на тропинки, бить женщин ножом в шею и пить их кровь.
В республике началась паника, конечно. Там было семь или восемь трупов таких. Как его задержали? Он пьянствовал с двумя друганами и девушкой легкого поведения. Она сама ему сказала: «Давай выйдем в другую комнату». Он вышел с ней, там отрезал ей голову — и ему стало интересно, как друзья отреагируют, когда он им эту голову покажет. Их реакция превзошла все его ожидания. Они встали на четвереньки и побежали в сторону города — они не могли стоять не от опьянения, а от того, что увидели. Вот так его и арестовали.
Экспертная комиссия в Казахстане признала его здоровым и вменяемым. Но следствие что-то заподозрило. Его отправили в Институт Сербского, а на следующий день весь их младший персонал подал заявление об увольнении, потому что перепугались: он стоял в дверях палаты и цокал языком. Тогда его перевели в «Бутырку», и я к нему туда ездил. Причем я с ним общался не в помещении, где адвокаты и следователи, а в его камере, в которой тоже не было тревожной кнопки — ничего. Однажды он должен был сделать тест — ответить на 375 вопросов. А я приехал после дня рождения и уснул. Просыпаюсь, а он продолжает, значит, работать. Очень мило мы с ним беседовали. Он хотел после освобождения уйти работать в ОВД. Говорил, что его деятельность привела к очень большим положительным результатам: сократилось число разводов в республике, потому что семья — это какая-никакая защита, и число преступлений, потому что по вечерам все сидели дома. Такой вот человек. Был признан больным, невменяемым и отправлен на принудительное лечение.
Ева Меркачёва: Да, маньяк, который чуть не стал милиционером. Но мы знаем историю, когда маньяк милиционером был, — Попков. Его история до сих пор длится, потому что только недавно он признался в очередных убийствах, и вот сейчас проводятся следственные действия.
Встать на место преступника
[Вопрос из зала]: Если не все, то большинство маньяков — это люди с каким-то психическим расстройством. Вы сохраняете эмпатию к людям, которые больны?
Виктор Гульдан: В зависимости от диагноза. К наркоманам, алкоголикам — нет, категорически. К психопатам нет, к слабоумным нет. А вот к больным шизофренией сохраняется какое-то совсем другое отношение. Потому что, чтобы попытаться понять мотивацию преступника, не нужно к этому негативно относиться. Это, видимо, какая-то часть профессиональной работы.
Ева Меркачёва: Дмитрий, а вы же до сих пор дружите с Марией Петровой. Как это так? Вы испытываете к ней эмпатию?
Дмитрий Миронов: Моя задача — поймать преступника. Я не психиатр, меня не интересует, какой у него диагноз на момент того, что я вижу. А вижу я картину преступления. С точки зрения психиатрии она крайне малоинформативна. Совершить убийство и отрезать голову может как шизофреник, так и не шизофреник, но серийный убийца. Поэтому моя задача — поймать преступника, и основной инструмент для этого — безусловная эмпатия к любому преступнику: попытаться понять, что он хотел этим сказать, а хотел ли он что-то этим сказать либо это просто некое спонтанное действие во избежание чего-то.
И после его задержания, еще до передачи в руки психиатрии с ним нужно установить контакт, чтобы он сотрудничал в ходе проведения следственных действий. Это абсолютно необходимо, потому что эти преступления относятся к категории неочевидных на нашем профессиональном языке. То есть эти люди одиночки, они очень хорошо мимикрируют в социуме, у них нет связей в криминальной среде. И многие методы оперативной работы к ним просто неприменимы.
Такие люди никогда никому ничего не рассказывают о том, что совершили. И когда их задерживают, как правило, у нас крайне маленькая доказательная база. Так было и с Марией Петровой. Из доказательств — капелька крови на кроссовке. Но любой адвокат разбил бы это доводом: «Ну и что, ты бежала по этому району и случайно наступила в лужу крови потерпевшего». И без ее сотрудничества, без дачи признательных показаний, закрепления этих признательных показаний выходом на место совершения преступления все обвинение бы рухнуло, и ее пришлось бы отпустить. Поэтому эмпатия, если мы говорим сейчас о ней, в моей работе — это абсолютно стопроцентный инструмент для достижения целей.
Ева Меркачёва: Но вы и сейчас с ней общаетесь. Вы же уже не преследуете никакой цели. Но тем не менее у вас сохраняются вот такие дружеские отношения.
Дмитрий Миронов: Сначала она хотела отомстить мне за то, что не попала в тюрьму. Как я говорил, у нее была попытка побега из больницы. Она хотела найти меня и отомстить. И это было не один раз. Потом, спустя почти двадцать лет, я с ней встретился в больнице, когда начинался тот кинопроект. Врачи пошли на это, потому что посчитали, что это ей на пользу. Оно на самом деле пошло ей на пользу, вот это увлечение идеей экранизации ее похождений. Маша уже видела себя на красной ковровой дорожке. Я ей даже учебники английского по ее просьбе передавал.
Как не стать жертвой маньяка
[Вопрос из зала]: А в настоящем времени количество маньяков сокращается или увеличивается? Как вы считаете?
Дмитрий Миронов: Я не так давно общался с руководителем отдела в Следственном комитете, который занимается анализом серийных убийств по всей России — Алексеем Зазульским. Они запрашивают все уголовные дела и проверяют их на признаки серийности, потому что сам факт серийности бывает зачастую сложно выявить либо его умышленно не хотят выявлять. Бывает и такое, к сожалению. И они все это анализируют. И Зазульский сказал, что действующих маньяков сейчас в России нет. Погорячился, я думаю, в своих выводах. Они всегда есть в той или иной степени, мы просто о них не знаем, потому что много латентных.
Ева Меркачёва: После анализа уголовных дел, начиная с дореволюционной России и заканчивая уже современными маньяками, у меня сложилось впечатление, что их во все времена было примерно равное количество. Видимо, это что-то в природе, может быть, какой-то ген.
Виктор Гульдан: Вообще есть очень интересные совпадения. Например, процент рецидива и процент повторных общественно опасных действий — один и тот же: и душевнобольные, и психически здоровые возвращаются к своим прежним действиям в одном и том же проценте случаев.
Процент больных шизофренией — он стабильный. За те сто с лишним лет, что описана шизофрения, этот процент почти не менялся. Когда немцы на оккупированных территориях уничтожали или стерилизовали душевнобольных, через какое-то время популяция все равно восстанавливалась. Это говорит о сложном наследовании, о рецессивных генах. И вполне возможно, что есть эндогенно-генетическая подоплека, которая производит на белый свет маньяков. Но мы об этом пока ничего не знаем.
[Вопрос из зала]: Как вы относитесь к смертной казни и как обычным людям быть готовыми к выходу маньяков в жизнь?
Дмитрий Миронов: Смертная казнь — это способ изоляции, не более того. Я не вижу здесь пенитенциарных функций в виде исправления и наказания. Психиатрический стационар, пожизненное заключение, смертная казнь — это изоляция. Всё. Точка. Не месть, не исправление, просто сухо прагматическая изоляция.
Что касается выхода преступников на свободу... К чему нужно готовиться? Никакой амнистии для серийных убийц либо для преступников сексуального характера не планируется. Вам просто стоит жить обычной жизнью, соблюдая элементарные правила безопасности. Не гуляйте в лесопарковой зоне в темное время суток, не садитесь с незнакомцами в лифт и всегда доверяйте своей интуиции. Вы поймете, когда что-то не так или кто-то не тот, за кого себя выдает.
Виктор Гульдан: У меня была динамика отношения к смертной казни. Теоретически, конечно, я против. Потому что получается, что смертная казнь — это какая-то назначаемая цена за содеянное. А здесь, собственно говоря, торговля неуместна. Просто некоторые действия должны быть табуированы, а не находиться под страхом смертной казни. Но практически, когда перед тобой сидит человек без всякой эмпатии, возникает очень неправильная эмоция, что его надо ставить к стенке — и как можно быстрее.
А второй вопрос — он сложный. В ближайшее время мы не ждем уменьшения насильственных тяжких преступлений. Поэтому нужно соблюдать правила безопасности, осторожность, не ходить ночью по темным переулкам, закрывать дверь и не встречаться с подозрительными незнакомыми личностями.
Ева Меркачёва: Я скажу, что я против смертной казни по многим причинам, в том числе потому, что смертная казнь ничего не решит и этих людей не станет меньше. И смертная казнь никого не напугает. То есть здоровый человек не совершает этих страшных преступлений не потому, что боится, что его казнят или посадят на пожизненный срок, а просто потому, что для него это табуировано.
В моей практике была история, когда мне написал маньяк и признался в одном из страшных убийств. В этот момент задержали за это убийство другого человека, невиновного. И этот маньяк, будучи в колонии для пожизненно осужденных, написал письма в Следственный комитет и мне, где четко аргументировал, что это именно его убийство. И не потому, что он такой правильный и не хочет, чтобы за его убийство сидел другой. А у него будто бы гордыня была, что это его преступление. То есть пока они живы, они еще что-то могут рассказать. Они могут не дать мечу правосудия опуститься на голову невиновного человека.