алеуты

Елена Ивановна Солованюк

Работник культуры, просветитель,
село Никольское, остров Беринга

Мои дедушка и бабушка родились в 1912 году на острове Медный, куда их родителей перевезли с Алеутских островов. Бабушка с дедушкой занимались охотой, рыбалкой, собирательством. С самой весны они заготавливали продукты: собирали яйца морской птицы, морскую капусту, ежей, моллюсков, солили рыбу, рыбные головы, мясо морского котика, охотились на птиц, ловили осьминогов. Все это они делали в определенные месяцы. Одновременно с этими исконно алеутскими занятиями они держали кур, гусей, свиней. Сажали картошку.

Мои предки говорили на алеутском и на русском языках. На праздниках молодежь и старики собирались вместе, пели песни на обоих языках, танцевали алеутские танцы, но под баян или гармошку. В 1940 году родилась моя мама. Она очень хорошо знала алеутский и часто разговаривала на нем со своими сестрами (наверное, чтобы другие не подслушивали их разговоры). Мой папа русский, и в семье у нас говорили на русском языке. 

У меня, моих детей и внуков совсем другой образ жизни. Мы не едим мясо морских животных и птиц и говорим уже только на русском языке. Алеутский я освоила в Петербурге, когда училась в Институте народов Севера. Мне очень приятно осознавать свое происхождение. Я знаю историю и культуру алеутов и активно занимаюсь ее популяризацией. Несколько лет я вела кружок алеутского языка у нас в селе. Его посещали восемь женщин, но, к сожалению, из-за их занятости занятия прекратились. Все же я не опускаю руки: стараюсь передать язык своим внукам, занимаюсь постановкой сценок из традиционной жизни алеутов, организую культурные мероприятия и верю в лучшее.

эскимосы

Вероника Митрофанова

Работник культуры, спортсменка, участница регаты на чукотско-эскимосских байдарах «Берингия»,
Новое Чаплино,  Чукотка

Моя бабушка — чистая эскимоска, а папа и мама — наполовину. Поскольку меня вырастила бабушка, я считаю себя эскимоской. Бабушка родилась в традиционном эскимосском жилище — яранге, но в 1960-е годы ее перевезли в село Новое Чаплино. С тех пор мы здесь и живем. Бабушка была рада переехать в дом, ей очень нравилась современная жизнь, но вместе с ней был наложен запрет на использование родного языка. Я немного говорю по-эскимосски. У нас и уроки в школе были. Некоторое время я даже училась на педагога родного языка, но, несмотря на все старания, остается какой-то барьер, который мешает заговорить на языке свободно. Хотя в нашей русской речи есть немало эскимосских слов. Например, все знают, что кыка — это «горячо», а ман'тāк' — кожа кита с салом. 

Я уезжала учиться в Петербург, но после учебы вернулась домой. Меня тянуло в наши горы, я не могу без них и счастлива жить там, где родилась. Сейчас я работаю в библиотеке, хожу в походы, занимаюсь северным многоборьем. А еще у нас каждый год проходит регата на кожаных байдарках. Я в команде, и в прошлом году мы победили!

У нас своя вера. Мы уважаем животных, почитаем природу. Иногда собираемся всей семьей и делаем ах’к’ышак' — кормим духов предков кусочками пищи. Например, весной идем на первую проталинку, разводим костер и кидаем кусочки еды в огонь. Кто-то старший говорит предкам: «Мы делимся с вами нашей едой, мы вас помним»…

Мы живем на краю земли. У нас не растут даже деревья, поэтому мы не занимаемся земледелием. Доставка продуктов к нам обходится очень дорого, и для обычной семьи доступны далеко не все продукты из тех, что так легко приобрести в других регионах страны. Нас кормит море. Мы едим все, что оно дает: водоросли, асцидию, рыбу, мясо морских животных. Как и в прошлом, эскимосы по-прежнему занимаются зверобойным промыслом, но соблюдая определенные правила. Например, охота на белого медведя полностью запрещена. Нельзя убивать спящего моржа — это неуважение к животному. Его нужно разбудить, а потом сразиться с ним. Охота на кита — очень важное событие для всего села. Охотники добывают кита для того, чтобы сельчане могли бесплатно получить китовое мясо. Продавать его строго запрещено. В год селу разрешается добыть определенное количество китов или моржей — обычно не больше десяти. Но и это количество не всегда получается добыть. Нужно иметь опытных и смелых охотников, а их осталось мало.

Наш народ очень маленький. Я хорошо это чувствую и думаю, что мы бессильны изменить то, что происходит. Это просто такое время: все смешивается, превращается в единую культуру. Но мы очень рады, когда к нам приезжают. Хотелось бы, чтобы нас было видно, чтобы про нас знали. Ведь даже в России наши соотечественники далеко не всегда понимают, кто мы и откуда.

кереки

Алиса Чебакова (Хаткана)

Работник образования,
Мейныпильгыно — Беринговский, Чукотка

Я керечка по маме, а мой папа — чукча. Моя бабушка Екатерина Хаткана была одним из последних носителей керекского языка. У нее было восемь детей. Моя мама Людмила — ее самая младшая дочь. Мы жили с бабушкой. Я запомнила ее очень доброй и теплой. Бывало, бабушка хотела покатать меня «на коняжках», то есть посадить на плечи, но ее рост был всего 138 см, а я была не сильно ниже ее. Поэтому после ужина и уборки на кухне мы, обнявшись, «скакали» в сторону комнаты. А однажды сельсовет подарил бабушке телевизор, плед и коробку конфет. Это был наш самый первый цветной телевизор! И бабушка как-то сказала: «Напишите маркером на батарее, что этот телевизор я оставляю своей внучке Алисе!». Я очень хорошо это запомнила, и мне очень тепло от этих воспоминаний.

Бабушка говорила на керекском языке, но никто из ее восьми детей не владеет им. Просто в свое время не придали этому значения. Я знаю отдельные слова, например: Пыл-ата к, онк'эргавн'ыни — «солнце освещает»; вала — «нож», апапий — «дедушка».

У меня была попытка уехать из родных мест. После школы я поехала в Санкт-Петербург учиться, а после смерти мамы забрала к себе своего младшего брата Константина. Он керек и по маме, и по папе. Ему было плохо в большом городе, ведь он привык жить в селе, где всех знал и мог свободно бегать куда угодно. А в городе всегда нужно быть бдительным: при переходе дороги, на тротуарах, везде — не побегаешь, как дома. В школе тоже было трудно. Костя постоянно говорил мне: «Алиса, я хочу домой. Дома в классе было пять человек, а здесь — тридцать… и все они как будто давят на меня, мешают». Тоска по дому не отпустила Костю даже спустя год. Я поняла его, и мы вернулись домой. С тех пор я так и живу здесь, у моря. Берегу то, что у меня есть. Мне жаль, что нас, кереков, осталось так мало. Но какое это счастье (и какая ответственность!) — быть частью чего-то малого, редкого. Хранить и любить это.

чуванцы-марковцы

Екатерина Владимировна

Работник образования,
село Усть-Белая, Чукотка

Ой, как бы вам рассказать это все… Я знаю, что я чуванка, а больше ничего и не знаю. Мы же по матери национальность берем, а отец у нас чукча. Никакой разницы между чуванцами и чукчами у нас нет. Все живут одинаково. Чуванского языка нет. Мой родной язык — русский. Дома папа учил нас по-чукотски баить, но у меня произношение неправильное. Была бы среда, чтоб разговаривать, может, и хорошо бы баила… Это сейчас чукотский возрождается, но в наше время такого не было.

Моя мама была воспитателем в интернате, где учились дети из тундры, соседних поселков и неблагополучных семей. Мы радовались, что они к нам приезжали, что становились грамотными. А я жила больше с маминой мамой — Глафирой Алексеевной. Она называла меня варначкой (озорницей) или олишкой (маленькой). Бабушка работала в колхозе — шила верхонки (это брезентовые рукавицы, которые надевают поверх теплых рукавиц для защиты от влаги), выделывала камусы (шкуры с оленьих ног). Я ей помогала. Это, конечно, была та еще эпопея. Выделка шкур для маленькой девочки — очень трудное дело. Но бабушка говорила: «Ничего, доченька, учись, учись давай».

На лето мы с бабушкой и дедушкой переселялись в палатку на рыбучастке, который давали от колхоза имени Первого ревкома Чукотки. Там мы ловили рыбу, которую потом сдавали в колхоз. Ой, как хорошо мы там жили! Помню, бабушка звала меня так: «Ийда, олишка! Пойдем сейчас в магазин». Это значит, мы пойдём в тундру ягоду собирать. Там я сама себе и куклы делала: нанизывала на проволоку цветочек-головку, обматывала бабушкиными нитками — вот и готова любимая игрушка.

сойоты

Наталья Дыжитовна Самаева

Общественный работник, активистка,
улус Сорок, Окинский район, Бурятия

Наша жизнь никогда не была легкой, но в 1990-е годы XX века было особенно трудно. Прежний быт был разрушен, а что дальше — неизвестно. Именно в те темные времена к нам приехал наш соотечественник — буддийский монах Данзан-Хайбзун Самаев. Он поддержал нас и помог поверить в себя. Монах напомнил нам, что мы сойоты, что мы имеем свою историю, культуру и традиции, в них наша сила и наше будущее. Тогда мы, жители красивейшей Горной Оки, объединились, чтобы возродить наше наследие. Поверьте, это очень нелегко. Нас поддержали ученые и исследователи. Благодаря большому ученому Павлинской Ларисе Романовне были восполнены пробелы в нашей истории и культуре. А возрождение сойотского языка началось с 5 000 слов, которые в 1970-е годы записал от наших стариков всемирно известный ученый Валентин Иванович Рассадин. Он же был создателем письменности сойотского языка и наших первых букварей. Сегодня у нас в улусе есть Сорокская сойотская школа-интернат, где дети могут изучать свой язык. Это грандиозная победа!

Высокогорное оленеводство, которое в 1960-е годы было признано бесперспективной отраслью и так легко ликвидировано, оказалось очень трудно восстановить. Первые олени были привезены к нам из Тофаларии в 1990-е годы, но только спустя много лет наши оленеводы увидели первые успехи в этом деле. Забывать легко, разрушать легко, но восстанавливать утраченное невероятно трудно. Все же я считаю себя очень счастливым человеком, потому что живу в это время и участвую в возрождении своего народа.

тофалары

Наталья Николаевна Тутаева

Директор дома культуры, просветитель,
село Верхняя Гутара, Тофалария, Иркутская область

Я всю жизнь прожила в Тофаларии. Работаю директором дома культуры в селе Верхняя Гутара. По работе пишу сценарии к национальным праздникам. Все обряды мы делаем не по информации из интернета, а по рассказам наших бабушек и по собственным воспоминаниям. Готовлю блюда нашей кухни. Просто обожаю наш печеночный торт! Делаю амулеты и с удовольствием надеваю на праздники наши национальные костюмы. Немного говорю на тофаларском. Было время, когда детям в детском саду запрещалось говорить на нем. Так и пропал язык…

Несмотря на отдаленность от больших городов, до нас добралась цивилизация, которая и не снилась нашим бабушкам. Дома освещаются не свечами, а светом от солнечной станции. У нас есть и стиральные машинки, и посудомойки, и интернет. Но наши мужчины по-прежнему ходят на охоту и рыбалку. Некоторые держат оленей. По-прежнему эти промыслы очень важны для нас. До Тофаларии по-прежнему непросто добраться. Дорог к нам не проложено, поэтому мы летаем бортами, то есть на вертолетах. Бывает, из-за непогоды приходится ждать вертолет несколько недель. Зимой из Тофаларии можно доехать до города Нижнеундинск по зимнику — замерзшей реке Уда. Несмотря на все сложности, я никогда не думала о переезде. Тофалария — самое красивое место на свете. Я горжусь тем, что я тофа, но одновременно чувствую грусть от того, что каждое новое поколение получает все меньше знаний о культуре и традициях своих предков. Что поделаешь… такое время.

буряты

Саяна Хомонова

Иллюстратор,
Улан-Удэ, Республика Бурятия

Я тункинская бурятка. Обожаю свой родной Тункинский район! Для меня это самое красивое место в мире. В какую бы страну я ни приехала и где бы ни оказалась, все сравниваю с малой родиной. Есть и другие очень дорогие мне места: остров Ольхон или, например, наша родовая гора. Мы всем родом ездим туда: молимся, убираемся на ней, проводим время вместе.

Я не говорю по-бурятски. В советское время все бурятское было не у дел. Старшие твердили: «Учите русский, учите английский, зубрите математику. Вот что пригодится». А сейчас у нас популяризируется национальная тема: мы читаем детям бурятские сказки, дома на стене у нас висит морин хуур — играть на нем никто у нас не умеет, но он украшает комнату, а его вид греет душу.

Моя семья, мой род — это мое сокровище. В нашей традиции каждый год в период с мая по сентябрь открываются врата между мирами умерших и живых. В это время все семьи стараются провести родовой обряд, чтобы поклониться своему роду, повидаться с родней, обнять старейшин, вспомнить тех, кого с нами нет. Обычно старшие члены семьи вместе с шаманом выбирают день и место для проведения обряда. В этом году мы всей семьей приехали на одну сопку в степи и там вместе проводили обряд. Время от времени шаманка говорила, кто из духов спустился к нам. Мы особенно радуемся, когда слышим имена родных, угощаем их, молимся, разговариваем с ними, это помогает почувствовать силу и поддержку своего рода. У нас с сестрой довольно рано не стало родителей, поэтому эти встречи очень важны для меня.

Много детских воспоминаний связано с моими бабушками — жизнерадостными хохотушками и модницами. Бабушка Ида до самых последних дней красила ногти в бордовый цвет. Бабушки принимали нас с сестрой такими, какие мы есть, и поддерживали все наши причуды. Я уже выросла, а эта любовь до сих пор греет меня.

Хотя шаманизм для бурят традиционен, было время, когда я не очень-то верила в шаманов, духов и другие миры. Даже специально слушала лекции ученых, которые доказывали, что связи с умершими предками у нас нет и быть не может. Слушала и соглашалась: все, что они говорили, казалось логичным. На обряды я ходила только потому, что любила видеться с родственниками и не хотела расстраивать бабушек. Но с течением времени в моей жизни стали происходить разные события, которые всякий раз производили на меня сильное впечатление, врезались в память и как будто убеждали меня, что, возможно, ученые все же в чем-то ошибаются. Постепенно я стала относиться к обрядам со всей серьезностью. Благодаря им я чувствую поддержку рода и связь с любимыми даже тогда, когда они уже не здесь. 

тувинцы

Бады-Доржу Владимирович Ондар

Народный хоомейжи Республики Тыва, Заслуженный артист Республики Тыва, директор Международной академии «Хоомей», музыкант-экспериментатор,  мультиинструменталист,
Кызыл, Республика Тыва

Мое имя — Бады-Доржу — дал мне отец. Доржу переводится с тибетского как «алмаз». Это имя — мой оберег, ценный подарок. Дело в том, что мои родители потеряли своих первых детей, и, когда у них родился третий ребенок, они  пошли к ламе, чтобы он помог выбрать новорожденному имя, которое уберегло бы его от несчастья. У тувинцев существуют разные обычаи при рождении детей. Например, ребенку часто давали «плохое» имя, чтобы запутать злых духов и спрятать от них малыша. Но мои родители пошли к ламе и по его совету назвали сына Бавуу-Доржу. Это мой старший брат. Потом родился я, и отец, помня встречу с тем ламой, назвал меня Бады-Доржу. Кроме имени, отец подарил мне еще много драгоценных подарков. Например, он был первым, кто поддержал меня в деле всей моей жизни — освоении хоомея — горлового пения.

Мне было три или четыре года, я уже не помню точно. Помню, что был отличный летний денек. Папа дремал в доме, а я собирался идти гулять на улицу. Тут к папе пришел его брат, мой дядя. Увидев, что папа спит, дядя взял папину гитару, сел на крылечке и стал ждать, когда тот проснется. Он сидел и что-то тихонько наигрывал. Услышав звуки музыки, я устроился рядом с ним. Дядя играл, играл, а потом вдруг запел странным голосом. Это был хоомей, и он потряс меня. Я слушал, и слушал, и слушал его. Друзья звали меня гулять, а я отмахивался. Не знаю, сколько мы так просидели. В конце концов, не дождавшись отца, дядя ушел. Но теперь уже я не мог ждать. Я думал, что все мужчины умеют так петь, и побежал будить отца:
— Вставай, отец! Спой мне хоомей!
— Я не умею, сынок.
— Как не умеешь? Вот дядя только что пел. Все знают, и ты знаешь! Давай же, спой…
— Нет, сынок, не все умеют. 

Каждый день я приставал к отцу с этим хоомеем. Достал его совсем. Потом начал сам подражать тем звукам, которые слышал от дяди. Позже отец где-то раздобыл и принес мне кассету с хоомеем. Это была кассета фольклорного ансамбля «Тыва» — первого музыкального ансамбля у нас в республике. Такое сокровище вообще-то невозможно было достать, но отец еще и маленький магнитофон где-то раздобыл. Та кассета и магнитофон были моим самым большим богатством. Я каждый день слушал музыку и повторял, повторял, повторял. Отец был рядом и помогал мне. Ему было не все равно. 

Потом была учеба. Мне повезло, и в моей жизни был большой учитель — Конгар-оол Борисович Ондар. Это счастье — встретить такого наставника: мудрого, терпеливого, верящего в тебя. В последние десятилетия хоомей стал очень популярным во всем мире. Я много гастролирую вместе с Национальным оркестром Тувы и ансамблем «Алаш». У меня много учеников из разных стран. Мне также нравится экспериментировать с музыкой, поэтому играю в группе «Хогжумчу» (переводится как «музыкант») музыку в стиле этно-джаз-рок-фьюжн. Мои любимые музыканты — басисты, например Маркус Миллер. Играю на разных инструментах: игил, дошпулуур, виолончель, бас-гитара, баян… Труднее всего было научиться играть на баяне. У нас в Туве был популярный хоомейжи — Владимир Ойдупаа. Он был новатором — создал уникальный стиль горлового пения — пение приемом каргыраа на основе мелодий тувинских народных песен с сопровождением на баяне. Для нас это было открытием. Хоомей, хотя и традиционное искусство тувинцев, но позволяет исполнителю проявлять свою фантазию и дает для этого бесконечное множество возможностей.

хакасы

Айхыс Тюньдешева

Мастерица и дизайнер одежды,
Абакан, Республика Хакасия

Хакасская культура и традиции — это то, что я выбрала сердцем еще в детстве. Мои бабушки и дедушки говорили по-хакасски, знали и соблюдали наши традиции. Для них это было естественным. Но я росла иначе. Одни дети в нашей деревне свободно говорили на хакасском, другие — нет. Я не знала хакасского языка, но те элементы народной культуры, которые я встречала, приводили меня в восторг. В детском садике у нас была комната, оборудованная наподобие традиционной хакасской юрты. Она казалась мне каким-то необыкновенным миром. Помню, как шла в школу, а на лавочках сидели бабушки, одетые в хакасские платья. И мне тоже хотелось одеваться и говорить, как они. Тогда у меня появилась мечта — сделать хакасскую культуру частью моей жизни.

И моя мечта сбылась: я вышла замуж за парня, у которого в семье говорили по-хакасски. Перед свадьбой он предложил мне поменять имя, и я подумала, что это отличная идея. Мы вместе выбрали мне имя — Айхыс. Оно означает «лунная девушка». Теперь по паспорту я Айхыс-Александра. Хакасский я тоже выучила. Оказалось, что лучший способ освоить язык — делать это вместе с собственными детьми и начинать с простейших фраз.

Моя работа связана с народной культурой. Я шью хакасскую традиционную одежду и считаю, что наши костюмы очень удачно скроены. В них любая девушка выглядит изящно. Женщины моей семьи сохранили старинные серебряные перстни, ызырга (серьги) с кораллами, нагрудное украшение замужних женщин — пого, которое моя прабабушка сделала сама. Сегодня традиционную одежду надевают только по праздникам или на важные мероприятия, но, к моей большой радости, в последние годы некоторые девушки стали встраивать элементы традиционного костюма в повседневные образы. Мне кажется, это выглядит очень здорово!

Тундренные юкагиры (вадулы)

Ладина Киндьэ (Ладина Гавриловна Курилова)

Писательница, лингвист, научный сотрудник,
Якутск

Имя Ладина мне дал отец. Однажды ночью ему приснился нехороший сон. Проснувшись, он стал успокаивать себя: «ладьидьаа-ладьидьаа» — спокойно, спокойно — говорил он себе по-вадульски. И успокоился. Тогда же он придумал назвать меня Ладиной — от слова «спокойная». Фамилию Куриловы моя семья получила по имени князя нашего рода — Куриль.

Мой отец — Улуро Адо — вошел в историю как первый юкагирский поэт. Еще он писатель и ученый. Я тоже выбрала своим делом литературу. Позднее пришла к исследованию и преподаванию юкагирского языка. Сегодня я продолжаю семейную традицию преподавания и писательского мастерства. Мне кажется, в этом есть проявление нашей народной традиционности и преемственности поколений. Если бы я сейчас жила в тундре, а не в городе, то тоже продолжала бы дело старших: была бы оленеводом и сказителем. 

Я часто выступаю на различных мероприятиях и нередко условием участия в них является выступление в национальном костюме. В таких случаях я надеваю костюм, сшитый моей эwдьуо — тетей (младшей сестрой отца). Юкагирский традиционный костюм состоит из целого комплекса деталей, и некоторых из них у меня пока еще нет. Национальная одежда юкагиров сегодня имеется далеко не у всех, потому что каждая деталь костюмного комплекса — это результат кропотливого ручного труда редкого мастера, владеющего техникой выделки, знающего все особенности кроя, шитья и орнаментирования. Найти такого мастера очень трудно. Купить замшу из оленьей шкуры — ровдугу и другие материалы для пошива костюма тоже могут не все. Если удается найти материалы и мастера, вещь выходит очень ценной и уникальной, поэтому сегодня мы надеваем традиционную одежду в особенные дни и стараемся беречь ее. Но несмотря на все сложности, я убеждена, что лучше купить аутентичную вещь ручной работы, чем вещь какого-нибудь люксового бренда.

Эвены

Нина Николаевна Игнатенко

Преподаватель эвенского языка, языковой активист,
Магадан

Я выросла в тундре. С раннего детства умею ездить на оленях верхом. Эвенский язык — мой материнский, молочный язык, я впитала его с молоком матери и сохранила, несмотря на то что в шестнадцать лет уехала из дома. С родными мы разговариваем только на эвенском, а моя бабушка и вовсе не говорила по-русски. И хотя для меня русский тоже как родной, в некоторых ситуациях мне гораздо проще говорить на эвенском. Вот, пошутишь как-то по-эвенски — и так это смешно выходит, просто обхохочешься, а по-русски совсем не смешно почему-то. Все-таки есть в языке что-то непереводимое. Я убеждена, что все тайны народа хранятся в его языке. Вот есть у нас слово «хэнкын» — багульник. Когда его поджигаешь, от него летит пыльца легкая-легкая. И есть слово «хайнин» — душа. У нас есть такое благопожелание: «Пусть душа тебе помогает, пусть она будет легкая!». Выходит, совсем не случайно эти два слова так похожи…

Эвены верят, что душа ушедших родственников возвращается в мир людей через потомков. Так, моя бабушка (племянница моего дедушки) называла меня «мамулечкой». Я все детство этому удивлялась, а когда выросла, все-таки спросила: «Бабушка, давай по-нормальному поговорим! Почему ты меня мамулечкой называешь?». А она мне отвечает: «Ты душа моей мамы. Как-то раз, когда ты была еще малышкой, я работала маминым топором, а ты подошла ко мне и спросила: „Когда это ты мой топор взяла?“. И я сразу поняла, что с тобой вернулась душа моей мамы».

Эвены всегда жили в очень тяжелых условиях и отсюда абсолютная покорность природе. Мы сильно наперед никогда не загадываем. Когда прощаемся — не говорим «до завтра», потому что мы не знаем, когда увидимся, и прощаемся, как будто навсегда. Никогда не знаешь, как перезимуешь, поэтому лето — всегда праздник. Мы рады первой зелени, рады, что мы живы. Эвены часто говорят: «Что есть человек? Соринка земли!». Мы ничего здесь не значим. Природа посылает нам разные испытания, и мы все должны стерпеть.

Кто-то назовет эвенские обычаи устаревшими, но для меня они не теряют своего значения. Например, я никогда не надену украшение, сделанное из бивня мамонта. Мне еще в детстве рассказывали, что кями (мамонты) живут под землей и иногда выходят на поверхность, отчего случаются землетрясения. Если тронуть кями, то он может начать шевелиться, и тогда человек провалится под землю или с ним случится другое несчастье. Кто-то скажет, что это старые предрассудки, но лично я знаю, что мне предки запрещали прикасаться к кями, и для меня это табу.

эвенки

Алёна Колесова

Учитель начальных классов, знаток эвенкийской культуры,
село Иенгра, Нерюнгринский район, Республика Саха (Якутия)

Я из семьи оленеводов и охотников. Когда я родилась, на наше родовое стойбище впервые привезли шоколадку «Алёнка». Старшая сестра нашла ее в коробке, попробовала и… придумала мне имя. Так меня назвали в честь шоколадки «Алёнка».

Нас с сестрой Анной растили мама, дедушка и бабушка. Анна больше времени проводила с дедом, поэтому стала охотником и оленеводом. Она умеет делать нарты, седла, сбрую, колокольчики, мауты (арканы). А я росла под боком у бабушки, поэтому хорошо и вкусно готовлю. 

Маме было непросто растить нас. Денег не хватало, но она старалась одевать нас как поселковых детей. В тайге ведь нет моды: что надел, в том и пошел. Но мама наряжала нас в платья. Все женщины в моей семье — мастерицы: сами шьют унты и национальную одежду, которую мы носим в праздничные дни.

Я прожила в тайге семь счастливых лет, а потом меня отдали в школу-интернат. Вот где было тяжело… Мобильных телефонов тогда не было, и, чтобы поговорить с родными, мы пользовались рациями. В первое время я не могла разговаривать с мамой: когда слышала в трубке ее голос, тут же начинала реветь. Нужно было привыкнуть к городскому воздуху и выхлопным газам, которые вызывали тошноту. И как же трудно было привыкнуть к другой еде! Однажды на полдник нам дали что-то ужасное: снаружи оно было коричневым и волосатым, а внутри — зеленым. Мы подумали, что нам дали тухлую волосатую картошку. Оказалось, это были киви… 

Сейчас я работаю учителем начальных классов и люблю свое дело, но про ту, прежнюю жизнь тоже не забываю. Стараюсь при любой возможности поехать в родное стадо, где меня всегда ждут бабушка, сестра и двоюродные братья. Несколько лет назад мы оставили наши родовые земли и перекочевали поближе к поселку. Бабушка и мама с годами не становятся моложе, в любой момент им может понадобиться медицинская помощь, поэтому и решили перебраться поближе к населенным пунктам. Изменились не только мы, но и тайга. Раньше мы кочевали и никого не боялись. Дикие животные всегда обходили человека стороной. Всем хватало места. Сегодня же участились пожары. Все больше территорий занимают золотодобывающие компании. Мы видим, что в тайге стало гораздо меньше белок, лисиц, глухарей, соболей. Встретить их сегодня — большая удача. Зато стало много волков и медведей. Особенно медведей. Они выходят к людям, и непонятно, откуда они идут. Может, изменили свою тропу из-за пожаров или золотоискателей.

При любой возможности бабушка передает мне в поселок гостинцы: оленье молоко, мясо, ягоды. Молоко я смешиваю с вареньем из голубики и ем вприкуску с эвенкийским хлебом, который называется тупа́. Вкуснятина! Для меня хлебный запах — это запах детства, мамы. Ем его, вспоминаю семью и… реву. Очень скучаю по тайге, оленям и родным.

Якуты (саха)

Саргылана Скрябина

Первый профессиональный художник кино из Якутии,
Якутск — Москва

Мое имя означает «счастливая»: от якутского слова «саргы» — счастье. До поступления во ВГИК я жила в Якутске, а на лето уезжала в деревню. О том времени у меня остались теплые воспоминания: поле, сенокос, ягоды, игры с друзьями до самой ночи. А зимы в детстве я не любила, бывало, даже плакала из-за морозов. Но, повзрослев, очень полюбила холод и, наверное, не смогла бы жить там, где нет зимы. Когда возвращаешься домой с мороза, пьешь чай и чувствуешь, как проясняется в голове. После мороза приходят самые лучшие идеи.

Мой отец был мастером на все руки. Дерево, металл, кожа, кость — он умел обращаться со всеми материалами. Часто что-то изобретал. Я много времени проводила с ним. Иногда отец просил меня сделать для него какой-нибудь эскиз. Потом он превращал мой рисунок в изделие. Это было здорово. 

Мама была театральным художником, поэтому в детстве я часто ходила в театр. Атмосфера, декорации, свет — все это производило на меня сильное впечатление. Тогда у меня появилась мечта стать театральным художником. Но все сложилось иначе. В те годы начинало развиваться якутское кино и киноиндустрии очень не хватало специалистов. Кто-то предложил мне попытать счастья и поступить во ВГИК на художника кино. И я рискнула. Положила в сумку свой варган, горстку родной земли и полетела в Москву.

Первые годы в столице были самыми трудными. Я невыносимо скучала по всему привычному. Особенно по еде: по карасям, жеребятине, сырой печени. Не зря говорят, что желудок — второе сердце. Из-за смены рациона у меня началась серьезная анемия. Тогда родные «эвакуировали» меня в Якутск, чтобы накормить привычной едой.

Учеба во ВГИКе была непростым, но важным этапом. Я стала первым профессиональным художником кино из Якутии. Моя работа —  создавать атмосферу — ту самую картинку, которую снимает оператор. Моей первой киноработой стал фильм «Заблудившиеся» режиссера Алексея Амбросьева. Помню, как на съемочной площадке не хватало рабочих рук: актеры с режиссером сами двигали декорации, а я была и реквизитором, и художником, и гримером. Чтобы кино получилось, каждый из нас выкладывался по полной. 

Частенько на съемках случаются разные курьезы. Когда снимали фильм «Холодное золото», у оленя прямо перед съемкой отвалились рога. Пришлось быстренько приклеивать их на место скотчем.

Якутское кино сегодня вышло за пределы не только Якутии, но и России. Все чаще его включают в программы международных кинофестивалей. Я часто думаю, в чем секрет популярности нашего кино. Мне кажется, сегодня мы все очень устаем от бесконечной спешки и потока информации, а в якутских фильмах царит совсем другая атмосфера. Это кино про отношения человека и природы, про ценность момента и красоту самых обычных вещей. 

Долганы

Анна Чуприна

Дочь оленевода, знаток долганской культуры,
полуостров Таймыр

Я самая младшая из четырех детей в семье оленевода и провела детство в тундре. Когда старшим сестрам пришло время идти в школу, мама перебралась в поселок и перестала кочевать. А папа по-прежнему занимается оленеводством и ведет полукочевой образ жизни: часть времени он проводит в тундре с оленями, а часть — в поселке с семьей.

В семье мы говорим на долганском, но мама в детстве по вечерам читала мне книжки на русском. И я все понимала. Русский язык пришел ко мне сам собой. Когда настало время идти в школу, я говорила и на долганском, и на русском языках.

Долганский язык очень похож на якутский. При этом многие слова пришли к нам из русского. Так, комар по-долгански — «кумар». А есть такие слова, которые не переводятся на русский язык. Например, мне нравится слово барахсан. Это выражение радости, любви к родному, близкому человеку или, скажем, к природе. Так я могу сказать сыну, мужу или родной тундре после долгой разлуки. Мы говорим «барахсан», когда в нас много любви, нежности и радости от кого-то или чего-то.

Мои родители для меня — пример сильных людей, которые никогда не сдаются. Даже когда трудно — вставай и иди. Если в тундре поддашься лени и остановишься — просто не выживешь. Быть стойким, добрым и помогать своим близким — вот их главные уроки.

Я часть маленького народа. Это рождает чувство большой ответственности за сохранение и развитие нашей культуры. Если мне в голову пришла какая-то идея — значит, именно я несу ответственность за ее исполнение. Когда ты — часть малочисленного народа, у тебя почти нет шансов переложить что-то на другого. 

энцы

Дарья Спиридоновна Болина

Хранительница энецкого языка, автор учебных пособий и словарей,
Таймыр — Санкт-Петербург

Я родилась на Таймыре, на берегу реки Хета. Мои родители всю жизнь вели кочевой образ жизни и только в старости переехали в поселок. У них было девять детей. Они воспитывали нас достаточно строго. Уже с раннего детства мы умели делать практически всю необходимую работу: девочки помогали матери готовить, стирать, носить воду, рубить дрова, а мальчики помогали папе перегонять оленей, ловить их, ездили с ним на рыбалку. Иногда папа брал мальчишек с собой на охоту.

С детства я видела, как взрослые относились к миру вокруг. У северян очень трепетное отношение к природе. Например, нельзя забирать из птичьих гнезд все яйца, нужно обязательно дать нескольким птенцам вылупиться, иначе птиц на нашей земле станет меньше, а комаров и мошкары — больше. Человек не имеет права нарушать равновесие в мире, ведь все явления природы посылаются Богом Ӊа (Нга). Говоря о погодных явлениях, энцы отмечают, что эти явления его — Ӊа: «Кихуза монуо» — гром-его гремит или «могаза дёре» — лес-его густой.

Я прожила в тундре до семи лет, а затем уехала учиться в интернат. После выучилась на учителя русского и ненецкого языков, но никогда не забывала родной энецкий язык. Сегодня я делаю все, чтобы у детей была возможность выучить его: разработала первый энецкий букварь, составляю словари и разговорники, занимаюсь подготовкой учебных материалов. Хочется верить, что эти усилия продлят жизнь моего родного языка.

нганасаны

Ведущий научный сотрудник Таймырского краеведческого музея,
Дудинка, полуостров Таймыр

У нганасан было принято давать ребенку и использовать внутри семьи второе имя, чтобы запутать злых духов и не дать им навредить человеку. Мое второе имя — Сюдямяку, что значит «девочка с таким именем ничего не будет выбрасывать». Так и вышло: всю свою жизнь я занимаюсь сохранением истории своей семьи и культуры жителей Таймыра. По паспорту мне 56 лет, но обычный календарный год у нганасан включает два года — летний и зимний. Так что сами решайте, сколько мне теперь лет!

Я потомок древнего шаманского рода Нгамтусуо, а современная фамилия этого рода Костеркины. Мой дедушка — Демниме Дюходович Костеркин — был великим шаманом. Раньше северяне не могли представить свою жизнь без шамана, ведь это он избавлял от недугов, смирял ненастья, помогал охотникам. Вот и мой дедушка был опорой людям.

До шести лет я жила с дедушкой и бабушкой на стойбище. Родители жили в поселке с младшими детьми и работали там. Я же не хотела перебираться в поселок. Помню, ходила неподалеку от стойбища, ложилась на землю, просила силы и здоровья у Моу-немы — нашей Земли-Матери. Я знала, что всё кругом — живое. Не надо срывать цветок просто потому, что хочется. Да мы и не рвали тогда цветов, не знали, что их рвут просто так — для красоты. С тех пор прошло много времени, но что-то от этого восприятия мира во мне осталось. Сегодня уже своим внучкам говорю: не рвите цветы, им больно…

ненцы

Художественный руководитель образцового хореографического ансамбля «Таймыр»,
Дудинка, полуостров Таймыр

Я из семьи кочевников. Провел детство в тундре, но в семь лет меня забрали в школу-интернат. При интернате было создано отделение северной хореографии, и я стал посещать его — это определило мою жизнь. После учебы мой старший брат Максим вернулся в тундру и стал оленеводом, а я остался в танцах. Великий мастер северной хореографии Владимир Эйнович Сигуней принял меня в свой ансамбль «Таймыр». Долгое время он был моим учителем, наставником, старшим товарищем. А когда Владимира Эйновича не стало, я продолжил его дело. Сегодня я живу в городе, создаю новые постановки, учу детей, рассказываю об искусстве Севера и делаю все, что могу, для его процветания.

Наши северные танцы — это не просто набор случайных движений. Хороший танец рассказывает какую-то историю. Танцоры подражают движениям и звукам животных, птиц, людей. Наши танцы — про крики чаек, про оленевода, ловящего оленя, про отношения между людьми.

Я не кочую по тундре, но не теряю связь с ней и с моей семьей. Нередко провожу там отпуск, помогаю родным и просто отдыхаю без связи, вдали от всего. Ненецкий язык тоже не забываю, хотя какие-то слова, конечно, теряются в памяти. С братом мы говорим на родном языке, но если я что-то забыл или не понял, переспрашиваю у него. Он смеется надо мной, конечно, но подсказывает.

Самый яркий ненецкий праздник — День оленевода, когда оленеводы съезжаются со всей тундры в одно место, чтобы повеселиться, поучаствовать в разных соревнованиях и выиграть снегоход или еще какой-нибудь приз. В прошлом смысл этого дня заключался в другом: люди, рассеянные по тундре и находящиеся в постоянном движении, спешили на праздник, чтобы увидеть знакомых спустя годы разлуки. Моя мама вспоминала, с какой радостью она встречала на Дне оленевода людей, с которыми не виделась десятилетиями. Оленеводы съезжались, чтобы поговорить, обменяться новостями, вспомнить тех, кого уже нет. Сейчас тундра изменилась. У людей появились снегоходы и мобильные телефоны. Поддерживать связь стало легче, поэтому и смысл Дня оленевода изменился.

Что-то меняется, а что-то остается прежним. Как и раньше, многих детей из тундры привозят учиться в город — в ту же школу-интернат, в которой учился и я. Теперь это дети моих родных и друзей, и я учу их. Говорю с ними на их языке, учу нашим северным танцам и помогаю поддерживать связь со своими корнями.

Чтобы быть ненцем, необязательно быть оленеводом. Моя миссия в другом — развивать народное искусство, делать его видимым, помогать нашим людям чувствовать себя как дома не только в тундре, но и за ее пределами.

кеты

Предпринимательница, этноблогер,
поселок Суломай — Красноярск

В переводе с кетского мое имя означает «мать-кедр». Моя мама по национальности кетка, а папа — эвенк. Я родилась и выросла в Эвенкии — это красивый и труднодоступный район на северо-востоке Красноярского края. А сейчас живу в Красноярске — большом городе, где постоянно что-то происходит. Здесь я чувствую себя на своем месте и занимаюсь любимым делом — внедряю культуру своих предков в современный мир, делая его чуточку богаче и разнообразнее.

Несмотря на любовь к городу, без тайги, гор, их тишины и спокойствия я тоже не могу. Есть такая потребность — быть ближе к земле и обязательно хотя бы раз в год пожить немного в дикой природе. Поэтому каждый год я хожу с палаткой в лес или горы. А летом мы с мамой уезжаем в поселок Суломай, где я выросла. Живем в домике, ходим в лес и на реку и вспоминаем своих родных, которые в прошлом были частью этой природы.

Мой прадедушка Тыганов Илья Михайлович (его кетское имя Сепянг) видел падение Тунгусского метеорита. Прадедушка вспоминал, что еще за два дня до происшествия ночное небо стало светлым. В ночь падения Сепянг увидел, как над Подкаменной Тунгуской «летит второе солнце». Затем раздался сильный грохот. Повалило все чумы. Люди кричали и плакали от испуга. Еще несколько ночей после падения метеорита небо продолжало светиться.

Жена Сепянга — Сулинька узнала от шаманки, что у нее родится мальчик-богатырь без уха. Так и случилось — вскоре на свет появился мой дедушка Иван Ильич Тыганов. Его кетское имя Бально. Бабушка назвала его так в честь кетского богатыря Бальна, что означает «черемуха». Мой дедушка прошел Великую Отечественную войну и вернулся домой героем. В детстве я много времени проводила с ним. Мы занимались каждый своим делом. Чаще молчали, о чем что-то говорили. В этом молчании и был наш разговор: теплый и запоминающийся. Его жена и моя бабушка Тыганова Анастасия Васильевна всегда была рядом с ним: работала, рыбачила, пела кетские песни. Их уже нет среди нас, но они по-прежнему поддерживают меня. Недавно мне приснился дедушка и сказал: «Видишь, как все поменялось. Нужно научиться жить эту жизнь. Всегда все правильно».

Старшая сестра бабушки Ольга Васильевна Тыганова (Латикова) была мне заботливой бабушкой. Все детство она кочевала по берегам Енисея. Жила в чумах. Учиться пошла только в пятнадцать лет. Бабушка внесла серьезный вклад в изучение кетской культуры и языка, работала с фольклористами и этнографами. А в самые счастливые и самые печальные моменты жизни она пела песни.

Жизнь кетов и, конечно, моей семьи неразрывно связана с Енисеем и его притоками. Моя мама рассказывала, что во времена ее детства лучшим днем в году был день, когда просыпалась река. Зима, голодная и разлучающая людей, уходила. Люди спешили к реке, приносили ей угощения — хлеб и украшения из бисера, просили ее, чтобы она не забирала к себе людей. Старики тогда говорили детям: «Относись к реке по-доброму, и она будет к тебе добра». Этот трепет перед рекой живет и во мне. Красноярск стоит на берегах Енисея, и, когда я смотрю на реку, вспоминаю о своих близких, о тайге, обо всем, что так важно и ценно для меня. Когда смотрю на реку, понимаю, что я дома.

чулымцы

Активистка и просветитель,
деревня Куяновская Гарь, Томская область

Никто в моей семье не говорил на чулымском. Только папа немного знает язык, но ему не с кем на нем разговаривать. Мало кому захочется учить язык ради пары собеседников… К тому же в чулымском языке есть диалекты: верховской, низовской и «середошный» — по месту проживания на реке Чулым. А внутри диалектов есть говоры —  они маленько не совпадают.

Взрослые мало что знали о нашей культуре. Может быть, бабушка что-то могла рассказать, но ее не стало, когда мне было десять. Помню, что она очень много работала, постоянно что-то делала. Я запомнила ее одетую в штаны и в платье. Может быть, это было как-то связано с прежним обычаем чулымцев надевать штаны под платья и халаты.

В детстве и молодости я стеснялась своего происхождения. Очень обижало, когда меня называли «ясашной». Только несколько лет назад я изменила отношение к собственному прошлому. Моя сестра помогла мне принять себя такой, какая я есть. Теперь у меня есть мечта: мне бы хотелось, чтобы наши люди приняли свои корни и самих себя. Я стараюсь, как могу, сделать так, чтобы другие люди узнали, что мы есть и мы самобытны. Иногда я думаю, что лет через сто наш народ исчезнет. Но мы не опускаем руки: создаем национальные ансамбли, пытаемся воссоздать традиционный костюм. А наши рыбаки и охотники до сих пор пользуются некоторыми предметами старого быта.

чукчи

Работник образования,
Анадырь — Москва

У нас верят в переселение душ, поэтому мое имя мне дали не просто так. У моей бабушки была дочка Александра — младшая сестра моей мамы. Александра родилась с необыкновенными способностями: она была очень чуткой, доброй и любознательной. Она обожала рассказывать сказки другим детям и прочитала «Войну и мир» Льва Толстого, когда ей не было еще и десяти лет! Каждое лето она проводила в тундре со своим папой, а маме писала письма-треугольнички и отправляла их в поселок с вездеходами. Но однажды Александра не вернулась домой из тундры. С ней произошел несчастный случай.

Несколько лет спустя родилась я. Бабушка посмотрела на меня и сказала, что меня надо назвать Александрой. Она верила, что через меня в мир людей вернулась ее дочь. А раз так, значит, и я буду умная и способная. У меня есть и чукотское имя: оно переводится как «умная вернулась». Бабушка говорила мне, что даже после своей смерти она всегда будет со мной и будет помогать мне: «Когда тебе потребуется помощь, мы с Александрой обязательно поможем тебе». Я запомнила эти слова и, когда бабушки не стало, обращалась к ней в трудные моменты: «Бабушка, бабушка, у меня сейчас экзамен, помоги мне…». И с ее помощью у меня все получалось.

Мой дедушка был мастером на все руки. Он был и морзверобоем и оленеводом. Мог охотиться в море на вельботах, мог жить в селе или подолгу находиться в тундре с оленями. Я обожала его. Когда дедушка был в тундре, мне было страшно за него, даже снились кошмары, ведь там зима, снег, темно и волки. Родители успокаивали меня. Они говорили, что дедушка там не один, а с бригадой оленеводов, что с ними там собаки, что у них есть все необходимое, чтобы защищаться и согреваться. И страхи понемногу отступали. Когда дедушка возвращался из тундры, он приносил мне огромное ведро шикши. Ее замораживали прямо в ведре. Я ела ее горстями — это было очень вкусно. 

В детстве я носила плекет — меховую обувь, которую делали из оленьей шкуры, а подкладку делали из сухой травы. В ней было очень тепло, сухо и удобно. А когда у меня выпал зуб, бабушка смешала его с мясом и отдала собакам. Так надо было делать, чтобы новые зубы выросли здоровыми и крепкими. Про зубных фей мы тогда, конечно, не знали.

коряки

Серафима Эфиль

Мастер спорта по северному многоборью,
село Манилы — Петропавловск-Камчатский

Я из Пенжинского района Камчатки. Это самое холодное место в Камчатском крае. В сильные морозы у нас бывает северное сияние. По национальности я корячка. Бабушку с дедушкой я уже не застала и прошлое семьи мне смутно известно. Моя мама не говорит по-корякски. Отец немного знает язык. Но сейчас мало кто знает корякский. Раньше в младших классах у нас были уроки родного языка, но потом их убрали. Да и с кем на нем разговаривать?

Моя страсть — спорт. В северных регионах России распространено северное многоборье. Этот спорт чем-то похож на легкую атлетику, но уходит корнями в традиционные практики коренных народов Севера. Многоборье включает в себя пять дисциплин: метание топора, бег с палкой по пересеченной местности, тройной прыжок, метание тынзяна на хорей и прыжок через нарты. Когда мне было пятнадцать, учитель физкультуры спросил, хочу ли я заниматься северным многоборьем. Я согласилась и уже после трех недель тренировок поехала на чемпионат России, а в семнадцать лет стала мастером спорта. Моя любимая дисциплина — метание тынзяна на хорей. Тынзян — это как лассо. Раньше так оленей ловили.

Северное многоборье для меня не просто спорт. Это новые знакомства, классное общение, крепкая дружба, привязанность и сплочение. И в какой-то степени ощущение связи со своими корнями.

ительмены

Лариса Анатольевна Запороцкая

Артистка, педагог, руководитель ансамбля «Сузвай»,
село Ковран, Камчатка

Музыка всегда была частью моей жизни: и национальная, и современная. Дома дедушка постоянно напевал хóдилы (мелодии без слов). Раньше все старики так пели — успокаивались. Ребенком я танцевала в детском ансамбле «Сузвай», а повзрослев, стала руководителем этого ансамбля. Также я артистка ансамбля «Эльвель». Мой сын тоже танцует. Ительменские танцы — это про подражание животным и окружающему миру или, например, истории про любовь. Мой любимый танец называется «Урилдычи» — про человечков, танцующих на бубне. При ансамбле у нас есть мастерская «Уйирит», где мы изготавливаем разные предметы по традиционным технологиям: меховые шапки, одежду и сумки из рыбьей кожи, ракушки, обшитые бисером, корзинки из тувейки (прибрежной морской травы). Кроме этого, каждый артист должен изучать ительменский язык.

Один из главных ительменских праздников — Алхалалалай, День благодарения природе, знаменующий начало нового жизненного цикла. В этот день мы проводим обряды очищения и изгнания злых духов. Еще у нас проходит танцевальный марафон — соревнования самых выносливых танцоров. Побеждает тот, кто протанцует без остановки дольше всех. На сегодняшний день рекорд составляет 17 часов!

Несмотря на многие изменения в жизни ительменов, что-то остается неизменным. Например, до сих пор наш основной рацион — это рыба. Юкола была и остается одним из любимых блюд. Если кто-то добыл нерпу — это большой праздник. Охотник делится добычей со всеми односельчанами. Тогда мы готовим и едим шурпу из нерпы. Недавно я попробовала нерпичий жир. Его морозят и едят сырым. Думала, мне будет противно, но оказалось, это даже вкусно!

Нас, ительменов, очень мало. Сейчас все держится на старших: они передают нам свои умения и знания. Но скоро наступит наша очередь делиться тем, что мы узнали. Я чувствую ответственность за этот переход.

нивхи

Елена Ниткук

Научный сотрудник, работник Сахалинского областного художественного музея, Руководитель ансамбля Этнокультурного центра «Люди Ых миф» («Люди Сахалина»),
 Ноглики — Южно-Сахалинск

Я родилась и выросла в поселке Ноглики. Каждое лето мы с родителями проводили на Ныйской косе. Взрослые рыбачили и запасали рыбу на весь год, а мы, дети, помогали им. Именно там мама научила меня всем премудростям: разделывать рыбу и нерпу, вялить юколу, готовить нашу еду.

На косе мы жили в очень простых домиках безо всяких удобств. Папа всегда вставал раньше всех и уходил в море. Затем поднималась мама, готовила еду, потом просыпались мы, завтракали и шли за водой. Нужно было принести столько воды, чтобы хватило на готовку и другие дела. Когда папа возвращался с рыбой, мы разделывали ее, мыли ножи и разную посуду. Еще бегали за ягодой. Помню, папа очень любил шикшу (водянику). Между завтраком и обедом мама делала ему такое блюдо: отваривала рыбу, смешивала с шикшей и заправляла нерпичьим жиром. Так он перекусывал.

Я с детства знала, что уеду в Петербург и буду учиться в Институте народов Севера. Там преподавала наша землячка — профессор Гашилова Людмила Борисовна. Она всегда говорила маме, что я приеду к ней учиться, готовила ее к разлуке со мной. Поначалу мама не хотела отпускать меня далеко, но со временем привыкла к этой мысли и, когда пришло время, отпустила меня.

В первые полгода было очень тяжело: я много плакала, скучала по дому и маме. Потом у меня появились друзья, и стало легче. Именно в Санкт-Петербурге я выучила нивхский язык. Дело в том, что дома взрослые переходили на нивхский, только когда секретничали. Родители говорили со мной на русском, лишь изредка вставляя какие-то простые фразы на нивхском. А в Институте народов Севера языку уделяли довольно много времени.

После учебы я была рада вернуться на Сахалин. Сегодня я делаю все, что могу, чтобы сохранить культуру, ремесла и язык своего народа: занята в музейных и культурных проектах, участвую в работе ансамбля «Люди Ых миф». Я чувствую ответственность за это, понимаю, что должна многое объяснять и много-много рассказывать о нас. Например, недавно ко мне обратились с просьбой представить в одной школе Чукотку. «Но мы же нивхи!» — сказала я и услышала в ответ: «Да какая разница!». Хотелось бы, чтобы люди все-таки понимали эту разницу.

уильта

Вероника Владимировна Осипова

Художник,
поселок Ноглики, Сахалин

По образованию я модельер-конструктор. Умею и люблю шить красивую одежду, но так вышло, что я стала художницей и гораздо больше занимаюсь созданием картин из рыбьей кожи. Коренные жители Сахалина всегда занимались обработкой рыбьей кожи и достигли в этом деле высочайшего мастерства. Они создавали из нее одежду и домашнюю утварь. Сегодня для всего этого у нас есть другие технологии, а рыбья кожа стала материалом, из которого создаются предметы искусства. Впервые я попробовала работать с ней еще в детской художественной школе, но, конечно, не думала тогда, что свяжу свою жизнь с этим материалом, и надолго о ней забыла. Все началось по-настоящему, когда я устроилась работать художником в сувенирную мастерскую. Там мне захотелось чего-то нового, какого-то свежего творчества. На помощь пришли подсказки и опыт предков.
А что, если поработать с рыбьей кожей… Итак, после множества экспериментов у меня получилось создать что-то самобытное: картины-аппликации из рыбьей кожи. Этот материал оказался очень фактурным, податливым — зачастую сама кожа своим собственным узором подсказывает мне сюжет будущей картины. Рыбу я ловлю сама или просто покупаю в магазине. Сама обрабатываю кожу и уже после этого создаю картину. Меня часто спрашивают, не пахнет ли мое искусство рыбой… Нет! Запах полностью выветривается в течение нескольких дней. Мои работы о том, что мне нравится, что мне дорого. А еще они рассказывают легенды и мифы уильтинского народа. Так вышло, что я не говорю на языке своих предков, но рассказываю их истории миру с помощью узоров на рыбьей коже.

нанайцы

Общественный деятель, Хабаровск

В детстве я много времени проводил с бабушкой. Она у меня нанайка. Дома она часто говорила со мной по-нанайски, но это были простые бытовые фразы. Со временем я их, к сожалению, забыл. Бабушка отлично разбиралась в лечебных свойствах трав, готовила полыневый суп и другие традиционные блюда. Она умела проводить различные обряды. У нас было туйгэ — священное дерево, куда мы ходили молиться. Я недавно приезжал на то место, но нашего дерева уже нет: состарилось и упало.

До четвертого класса я не думал о том, кто я и какой я. Все изменилось, когда я перешел из нашей маленькой сельской школы в большую районную. Там я понял, что отличаюсь от большинства. Однажды меня избила толпа мальчишек. Было больно и обидно. Я пришел к бабушке и все ей рассказал, а она ответила: «Ну что же делать, вот такие времена… Но было и другое время». И бабушка стала рассказывать мне истории про нашу семью и наш народ. Оказалось, что нанайцы были воинами, мастерами, потомками чжурчжэнской империи, а мой прапрапрапрадедушка был градоначальником в одной китайской провинции. После того разговора я стал изучать историю своей семьи и своего народа и занимаюсь этим до сих пор.

В доме бабушки я совершил и еще одно важное открытие. У меня была старая шахматная доска и неполные комплекты шахмат и шашек. Как-то раз я играл этими фигурками в солдатики. Бабушка заметила мою игру и сказала, что у нанайцев тоже когда-то были свои шашки. Тогда я не расспросил бабушку про них, а когда много лет спустя вспомнил об этой игре и захотел возродить ее, бабушки уже не было рядом. Я сидел в архивах, расспрашивал стариков и ездил к нанайцам в Китай в надежде найти информацию о нанайских шашках. Что-то мне удалось восстановить, а какие-то правила пришлось продумывать заново, но в конечном итоге все получилось! Сегодня в нанайские шашки, или апокачи, играют по всему Хабаровскому краю, и я надеюсь, что однажды наступит время, когда будут проводиться международные турниры по апокачи, а люди через эту игру будут узнавать о моем народе.

ульчи

Артистка, просветитель,
село Булава, Хабаровский край

Моя мама — саха, а папа — ульч. Мне хорошо знакома культура обоих этих народов. Я видела, как в постсоветской Якутии возрождались язык, культура, традиции, и очень хотела, чтобы ульчи тоже пережили что-то подобное. Это вдохновило меня на решительные действия, и я связала свою жизнь с сохранением и популяризацией ульчской культуры — хрупкой и уникальной. Это был выбор не разума, а сердца. Еще когда мне было пять лет, я увидела выступление ульчского ансамбля «Диро». Меня заворожило, как старшие девушки играли на бубне. Мне захотелось самой творить такое волшебство. До сих пор бубен — один из моих любимых инструментов. Что бы ни происходило в жизни, игра на бубне была и остается со мной. При этом я открыта и к другим культурам. Мне посчастливилось учиться играть на варгане у лучших хомусистов-виртуозов Якутии. А в моей музыкальной подборке есть самая разная музыка, например, очень нравятся современные тувинские музыканты, такие как «Хоомей бит» или ODUCHU. У них здорово получается смешивать традиционную музыку с другими жанрами. Я вижу, как движется и развивается искусство у других народов, и это вдохновляет меня на собственные эксперименты в ульчской культуре. Я вижу в этом будущее — оставаясь собой, ощущая собственную ценность и целостность, открываться новому и открывать себя другим.

У нас по-прежнему сильны традиционные верования. Отправляясь на рыбалку, обязательно сначала кормим духа воды Подя. Не ловим больше рыбы, чем нужно. В трудные 1990-е годы, конечно, было не так — ловили и на продажу. А сейчас нет, все вернулось на круги своя. Когда приезжаем на берег моря, прежде чем расположиться, убираем пластик, бутылки, разный мусор. Как по-другому? Здесь же наша земля.

У нас остались шаманы. Раньше были шаманы-врачеватели и каса-шаманы, которые умели переправлять души умерших в буни — страну мертвых. Сегодня к шаманам ходят, чтобы посмотреть какие-то ситуации, например почему что-то повторяется много раз. Может быть, это предки хотят что-то сказать.

Традиционная ульчская одежда по-прежнему в ходу, хотя и в другом качестве. Еще наши бабушки ходили в национальных халатах. И у меня в детстве был халат, я бегала в нем во дворе. Но в 1990-е годы никто не шил ульчские халаты, потому что ткани и отделка очень дороги. Такую одежду передают по наследству и берегут. Сейчас национальный костюм чаще используют как сценический и при этом его довольно сильно упрощают: шьют из более простых тканей и не украшают ручной вышивкой. А я люблю дополнить свой будничный образ какой-то ульчской деталью: например, клатчем из бересты, сумочкой из рыбьей кожи, украшениями, которые делаю сама, или просто повязываю джинсы традиционным ульчским поясом. Когда приезжаю по делам в Петербург, часто получаю комплименты. Люди обращают внимание на эти детали. 

негидальцы

Анна Николаевна Семёнова

Директор Центра национальной культуры,
село Владимировка, Хабаровский край

Я выросла в негидальской культуре, для меня и моих односельчан она живая. Помню, как в детстве мы всей семьей собирались у бабушки. Старшие говорили на негидальском. Для них это было просто и естественно. Помню, что понимала их. Но со временем язык стал теряться, угасать. Сейчас мне иногда попадаются архивные аудиозаписи на негидальском. Я могу понять чужую речь, но сама уже не говорю. Хотя в речи у нас до сих пор проскакивают какие-то простые негидальские словечки: например, «одя" — это что-то вроде «ух ты!». А когда кто-то обо что-то стукнется или ударится, обязательно скажет «аё».

Бабушка и все женщины в моей семье прекрасно готовили. Одно из моих любимых национальных блюд — тала́. Это нарезанная кусочками замороженная щука или таймень. Кто-то добавляет уксус или лимонный сок, но мы едим ее чистой. Иногда добавляем зеленый или репчатый лук, перец и соль. Я помню, как вкусно бабушка делала талу из щуки. У нее был свой, особенный метод. Она несколько раз опускала рыбу то в горячую, то в холодную воду. От этого рыба становилась невареной и несырой. Еще у нас готовят судуран. Жир сохатого обжаривают на сковородке, добавляют муку и снова обжаривают до бежевого цвета. Изначально судуран готовили для охотников, которые уходили в тайгу. Им нужно было только разбавить его горячим кипятком и готово! У бабушки всегда стояла большая кастрюля с судураном. Я ела его ложкой, даже не разбавляя, настолько это было вкусно! 

Несмотря на трудные времена для нашей культуры, она продолжает жить. Нас, негидальцев, очень мало, но мы стараемся сохранять наше наследие. Мы по-прежнему соблюдаем обычаи и чтим память наших предков. Например, в начале сезона мы делаем обряд кормления реки, чтобы год был удачным на рыбу. Я по-прежнему верю в приметы, запреты, обряды. У нас в окрестностях есть места, к которым я отношусь с большим трепетом. Одно из таких мест находится на реке, где родился мой папа. Когда я оказываюсь рядом, оставляю там угощенье: конфеты, печенье, сигареты, спички.

У нас существует множество запретов на случай, когда в деревне случается горе. Если кто-то умирает, нельзя стричь ногти и волосы. Самый строгий запрет — на поездки куда-либо в такое время. После смерти душа умершего отправляется в дальнюю дорогу, поэтому живым ни в коем случае нельзя никуда уходить из села. Я выросла на этом и всегда прислушивалась к своим старшим — бабушке, теткам, маме. Я верю в наши традиции и запреты. Для меня это остается моим.

орочи

Заведующий Центром этнической культуры «Киа Хала», артистка,
Советская Гавань, Хабаровский край

Когда-то давно орочи жили маленькими родовыми селениями и были полукочевниками: в теплое время года они жили у моря, ловили и запасали рыбу, а зимой жили по берегам рек и охотились на лесного зверя. Когда пришла советская власть, орочей из родовых селений переселили в поселок Уська-Орочская. Их привозили в поселок на нартах и лодках, затем предлагали помыться в бане, а после выдавали советскую одежду. Старая одежда сжигалась. Так началась новая жизнь нашего народа. В этой жизни нельзя было говорить на своем языке, украшать советскую одежду привычными орнаментами или обращаться к шаманам. В Уська-Орочской взрослых отправляли работать в колхоз, а детей — учиться. Для этого в поселок направили учителя — Николая Павловича Сидорова. Он приехал сюда вместе с супругой и четырехлетней дочерью. Они и научили орочей строить стационарные дома, делать прививки и многим другим премудростям новой жизни. Но один учитель не мог обучить всех. Тогда ему на помощь пришла молодая орочка Дарья Филипповна Еменка. Это моя бабушка, она стала первым учителем среди орочей. Про те времена писатель Семён Бытовой написал книгу «Река твоих отцов».

Я росла в городе Советская Гавань, а на каникулы ездила в Уська-Орочскую к бабушке. Она говорила только по-русски и никогда не рассказывала о прошлом. Казалось, что все орочское ушло навсегда. Вместо разговоров о прежних временах бабушка учила меня рисовать «узорчики» — округлости, полукружия, завитушки. Они выглядели как травы, листья и цветы. Объясняя, как придумать свой узор, бабушка говорила: «Представь, что ты рисуешь ногтем большого пальца. Проведи им линию и посмотри, на что она похожа. На листик? Тогда закончи ее как листик. А если выходит цветок, сделай цветок…». Тогда многие женщины и дети занимались таким рисованием.

Шли годы. Советский Союз прекратил свое существование. Позднее у нас в городе появился Центр этнической культуры, а при нем — ансамбль орочского танца. Моя младшая сестра танцевала в нем с самого начала, а мне было не до этого. У меня были свои заботы: семья, дети, работа. Но однажды на какой-то Новый год в центре не хватало людей, и меня попросили побыть Снегурочкой на детском празднике. Я согласилась. Когда праздник закончился, я уже собиралась уходить, но вдруг заметила на столах узоры. Они были точь-в-точь как те, которые бабушка рисовала со мной вечерами. Я спросила про них и узнала, что это орнаменты, которыми давным-давно орочи украшали свою одежду, посуду и другие предметы. Эти «узорчики» наносили на предметы, вдавливая ногтем большого пальца. Так я узнала, что в Уська-Орочской женщины и дети, рисуя «узорчики» на бумаге, на самом деле рисовали народные орнаменты.

В тот день моя жизнь изменилась навсегда. Я стала работать над «вспоминанием» наследия орочей. Сегодня я заведую тем самым Центром этнической культуры «Киа Хала» («Родной край») и танцую в нашем ансамбле «Аньяха Хаджи» («Жемчужины Гавани»). Наши артисты — это непрофессиональные танцовщики в возрасте от двух месяцев до бесконечности. Артистки, ставшие мамами, приносят своих малышей на репетиции. Пока мы репетируем, дети спят, ползают или играют рядом. Это первое поколение орочей за долгие-долгие годы, которое приобщается к своей культуре с самого рождения через свою семью.

Удэгейцы

Сотрудник территориально-соседской общины «Тигр», смотритель музея,
село Красный Яр, Приморский край

Моих прадедушек звали Санкуй и Гамбу. После них никто в моей семье не носил удэгейских имен. А бабушка Клавдия и дедушка Иван были последними в нашей семье, кто говорил на удэгейском языке дома. Тети и дяди понимали удэгейский, но не говорили на нем. Несмотря на это, удэгейская культура всегда была в моей жизни. Например, еда или сказки, которые мама рассказывала мне перед сном.

Мне повезло быть племянницей моей необыкновенной тети — Галины Ивановны Суанка (Коленчуга). В 1990-е годы она решила возродить культуру предков и создала музей прямо у себя в огороде! Там она поставила летний дом (кава), амбар (дзали) и другие удэгейские постройки и стала принимать туристов со всего мира. Тетя организовала кружок удэгейских танцев, которым руководила наша любимая Зинаида Александровна Маркина. Я танцевала в нем все детство. Это было чудесное время, но тогда я совсем не думала, что сохранение удэгейской культуры станет делом моей жизни. 

После школы я уехала из Красного Яра в город. Удэгейские сказки и танцы стали частью ушедшего детства. Но однажды мне позвонила тетя, и все изменилось. Всего за несколько лет ее маленький музей превратился в центр развития удэгейской культуры, и тетя позвала меня помогать ей с делами музея. И я вернулась. За годы вдалеке от Красного Яра я ничего не забыла, и теперь делюсь своими знаниями с другими гостями музея.

Разные элементы нашей культуры сохранились по-разному. Замечательно сохранилась удэгейская кухня. Названия традиционных блюд довольно сильно похожи на китайские, например «фунгунцай», «лянцай». Мы любим собираться всей семьей на лепку удэгейских пельменей. Они узкие и со специфичными защипами, похожи на русские вареники. Традиционная одежда удэгейцев тоже сохранилась, ее надевают по праздникам или для выступлений на сцене. Некоторые украшают современные куртки и футболки традиционными орнаментами. А я хожу дома в удэгейских тапочках, очень мягких и удобных. 

Наши охотники по-прежнему соблюдают охотничьи ритуалы. Отправляясь в тайгу, они посещают свое молельное место (мё) и просят у духов тайги удачи в охоте. Как и наши предки, все мы с почтением относимся к хозяину тайги — тигру. Мои дедушка с бабушкой жили и охотились на реке Бикин, где часто ходили тигры. Дедушка говорил, что этот зверь никогда не нападет на человека первым, но нужно быть внимательным, соблюдать определенные правила и не выходить на тропу тигра. 

южные селькупы

Активист, исследователь культуры южных селькупов,
село Молчаново, Томская область

Я успел пожить в разных местах, но своим домом считаю Молчановский район. Любовь к месту, связь с ним стали еще сильнее, когда я погрузился в изучение селькупской культуры. Наш район — самая южная граница проживания селькупов. Здесь был свой диалект, который исчез в 1970-е годы вместе с последним носителем. Моя бабушка знала всего несколько слов на нашем диалекте, и, когда мне было пятнадцать, я записал их. С этих слов и началась моя работа по возрождению нашего диалекта.

Кроме языка, мне интересны и предметы материальной культуры. Я научился делать селькупские музыкальные инструменты, луки, посуду. У нас на верхней Оби есть особенный вид берестяных корзин — конобы. Последний селькупский мастер, владеющий технологией их изготовления, давно умер. Мы с подругой увидели конобу в краеведческом музее и самостоятельно воссоздали технологию ее изготовления.

Сейчас все используют моторные лодки, но традиционные селькупские обласки тоже в ходу. Как-то ночью одной бабушке, живущей по соседству со мной, стало плохо. Нужно было срочно отвезти ее в больницу в соседний поселок, но ни автобус, ни такси ночью у нас не ходят. Тогда я приволок с огорода старый обласок, посадил в него старушку и повез в больницу. Проплыли пять километров вниз по течению Оби и вовремя попали к врачу.

манси

Тамара Сергеевна Мерова

Редактор издания «Луима Сэрипос»,  просветитель,
Ханты-Мансийск

Я из большой семьи — у меня девять братьев и сестер. До школы мы жили с родителями в деревне Хошлог. Рядом жили «щащеква» и «опа» — бабушка и дедушка со стороны папы. Мой папа был мастером на все руки: мог и дом построить, и лодку сделать. А мама — замечательная хозяйка и искусная мастерица. Она шьет традиционную одежду и плетет из бисера мансийские украшения. За свое мастерство она получила звание народного мастера России. Моя мама всю жизнь носит только мансийскую одежду. Каждой из шести своих дочерей мама сшила мансийское платье и сплела нагрудное украшение: пальсак или турлопс. Для меня платье манси — это уже праздничная одежда, я надеваю его по особенным дням.

В Хошлоге не было школы, поэтому нас нужно было отправлять в интернат в соседний поселок. Но родители не захотели расставаться с нами и решили переехать поближе к школе. Они разобрали наш дом в Хошлоге и перевезли его в Саранпауль, где жила наша анеква — мамина мама. Так мы переехали на новое место вместе с домом и пошли в школу Саранпауля.  Я очень благодарна своим родителям за счастливое детство без страхов, тревог и разлук.

Дома мы говорили на мансийском языке. Народные традиции и обычаи тоже пришли в мою жизнь из семьи и стали ее гармоничной и неотъемлемой частью. Сейчас я работаю редактором мансийской газеты «Луима Сэрипос» и делюсь своими знаниями о манси со всеми, кому интересна наша культура.

сибирские татары

Хранитель музейных фондов Ембаевского сельского музея
село Ембаево, Тюменская область

Как и многие в нашем районе, я сибирская татарка с бухарскими корнями. Еще в XVI веке из Средней Азии сюда пришел мой прапрапра… дедушка. Он был торговцем и открыл в Тюмени лавку с семью затворами. От него и пошел наш род. Его дети, внуки, правнуки вплоть до меня и моих детей — все учителя. Как-то мы сложили годы учительства каждого члена семьи и выяснили, что наш общий педагогический стаж превышает 710 лет!

Многие сибирские татары сегодня, как и их предки, придерживаются исламской религии. Есть семьи, которые полностью в исламе. А кто-то выбирает для себя другой путь. Главное, чтобы выбор был от сердца.

До 1960-х годов у нас в селе  почти все говорили по-татарски. Русского и не знали толком. Но во время Великой Отечественной войны из блокадного Ленинграда к нам эвакуировали детей из трех детских домов. Поначалу местные дети не понимали приезжих детей, а приезжие — местных. Но со временем они нашли общий язык. К концу войны дети-сироты знали татарский, а сельчане выучили русский. Сегодня обучение в наших школах идет на русском языке, а татарский дети изучают с первого класса. Еще при нашей мечети есть курсы арабского языка для желающих читать в оригинале Коран и Сунну — священные  для мусульман тексты. 

Мы очень любим и готовим нашу татарскую кухню: чак-чак, эчпочмак, сибирские пельмени. У сибирских татар есть и свое «фирменное» блюдо — кабак бэлеш — королевский пирог с тыквой, курагой, изюмом, рисом и особенным творогом, который называется курт.

шорцы

Ирина Александровна
Шулбаева

Учитель шорского языка,
Поселок Суета — Таштагол, Кемеровская область

Многие наши традиции сохранились и продолжают соблюдаться. Одна из них — традиция чтить предков. Каждый раз, когда мы приезжаем к бабушке в Суету, всей семьей идем к ее старому дому, в котором прошло наше детство. Там разжигаем костер, угощаем духов, вспоминаем предков. Живы и многие охотничьи обычаи. Так, уходя в тайгу, охотники берут с собой талкан, чтобы задабривать духов. У каждой семьи есть свои промысловые территории — станы: охотничий, кедровый. Эти территории до сих пор передаются от поколения к поколению. Например, мой двоюродный брат получил стан еще от прапрадедушки. На каждой такой территории есть охотничья избушка. Все знают, где чей стан,
и не заходят на чужую территорию, но если в тайгу придет человек, у которого нет своего стана, он может переночевать в чужой избушке, ведь тайга — очень опасное место. Мы хорошо это знаем и переживаем за других. Возвращаясь домой, охотник обязательно оставит в тайге то, что брал с собой из дома: соль, сахар, спички, продукты. Может быть, они кому-то пригодятся или даже спасут чью-то жизнь.

Я родилась в Шерегеше, а выросла в поселке Суета. Мы с сестрой Надеждой рано остались сиротами, нас вырастила бабушка, Торчакова Любовь Владимировна. Благодаря ей, ее заботе, вниманию и рассказам я выросла со знанием языка и традиций своего народа. Ни в какие слова не вместятся те любовь и благодарность, которые я испытываю к бабушке.

Шорцы всегда были связаны с тайгой и по-прежнему занимаются таежными промыслами. С восьми лет мы с сестрой ходили на сбор кедровых орехов, чтобы купить все необходимое к школе. Карабкались на кедры, сбивали шишки, а потом ездили продавать их. Всегда собирали три мешка шишек  столько нужно было продать, чтобы купить школьные принадлежности. Мы никогда не брали у природы больше, чем нужно. Это правило шорцы усваивают с детства.

В нашем поселке не было школы, поэтому я училась в школе-интернате, которая находилась в тридцати шести километрах от дома. Там все дети страшно тосковали по родным и при любой возможности ходили домой пешком. Уходили даже на майские праздники, чтобы побыть дома хотя бы пару дней. Я столько раз проходила эти тридцать шесть километров, что, кажется, и теперь могу преодолеть их даже с закрытыми глазами.

Сейчас я работаю учителем шорского языка, который знаю благодаря семье и близким. Во времена моего детства у нас в селе все говорили на шорском. В интернате за родную речь не наказывали и даже вели уроки шорского языка, но мы сами как будто стеснялись говорить на нем. Шептались между собой, чтобы никто не слышал. К старшим классам почти все забыли родной язык. А сегодня дети учат шорский как иностранный, и я делаю все, что могу, чтобы продлить жизнь нашего языка.

телеуты

Почетный работник образования, автор книг на телеутском языке,
село Беково, Кемеровская область

Я телеутка из рода Jутты. Мой папа был электриком, а мама занималась домашним хозяйством. Помню, что она всегда была чем-то занята: то занималась огородом, то лепила пельмени или раскатывала тесто на домашнюю лапшу, то шила нам с сестрой платьица или что-то еще. Мама умела шить телеутские воротники и научила этому меня. Сейчас телеутская одежда есть в каждой семье, ее носят по праздникам. Телеута среди других алтайцев легко узнать по воротнику, пуговицам, нагрудному украшению и поясу.

Мы очень гостеприимный народ. В прошлом каждого гостя обязательно сажали за стол и угощали всем лучшим, что было в доме, а если издалека приезжали родственники, то в их честь устраивали гостевую церемонию. В селе в каждом доме накрывали стол, и гости несколько дней ходили из дома в дом. Гостеприимство у нас в крови, ведь это такая радость — встреча! Мое поколение и мои дети — мы все следуем этой традиции. Даже если человек пришел без приглашения, мы пригласим его за стол и угостим чаем с вареньем.

Телеутский язык — мой родной. И в детстве, и сейчас в семье мы говорим на нем. В школе с детьми телеутами мы говорили на телеутском, а с другими одноклассниками — на русском языке. Все друг друга понимали, потому что жили рядом, играли и росли вместе. Но в старших классах нам стали запрещать говорить на телеутском, сказали: мы ставим в неловкое положение тех, кто не знает его. С этого и началось постепенное угасание моего родного языка. Сама я стала учителем русского. Учу детей уже сорок лет. Но судьба родного языка никогда не переставала меня беспокоить, и однажды я решила действовать. Мне захотелось вернуть детям интерес к телеутскому языку. Я выпустила букварь и рабочие тетради, вела кружок «Клуб общения на телеутском языке», где делилась с детьми всем, что знаю и помню. Я видела глаза детей, чувствовала, что им интересно. А мне было интересно с ними. И пока есть этот взаимный интерес, у нас все еще впереди.

Тубалары

Этноблогер, автор проекта «Центр наследия „Туба“»,
село Урлу-Аспак, Республика Алтай

Мое имя значит «лунная пуговица». Раньше перламутровые украшения были как монеты и нашивались на чегедеки — жилетки замужних женщин. Я тубаларка из рода Кӱзен, люблю свою малую родину и считаю, что ее изучение нужно начинать с собственной семьи. Так я занялась своей родословной со стороны матери. Нашла уже 518 человек и продолжаю поиски! Мне важно это — знать свои корни и свою культуру. В детстве родные говорили мне так: «У тебя могут отнять все, но не твои знания. Поэтому важно пополнять их и оставаться в трезвом уме».

Недавно мы с мужем Филиппом построили аил, в котором разместился Центр тубаларской культуры «Туба» — площадка для работы по сохранению и популяризации традиций и культуры тубаларов среди детей. Это очень важно — поддерживать наши традиции и рассказывать о них, ведь тубаларов осталось очень мало. Мы даже грустно шутим, что мы — краснокнижные люди. Иногда я чувствую безысходность от осознания утраты огромного пласта родной культуры. То, что осталось, тоже непросто сохранить. Большинство земель на Алтае сегодня выкупаются под туристические объекты, дороги и экопоселки. Местные люди и животные остаются в ограниченном ареале обитания. Не хватает пастбищ для выпаса скота. Конечно, местное население пытается сохранить природу. Например, у каждого алтайского рода есть своя родовая гора. Это не значит, что она принадлежит роду, это значит, что она — священное место, место силы, которое все члены рода почитают и стараются держать в чистоте.

Челканцы

Алтынай Пустогачева из рода Кызыл Кӧс

Активистка, знаток челканской культуры,
Горно-Алтайск (Республика Алтай) — Москва

Я давно уехала из родных мест, но даже через много-много лет Алтай не отпускает меня. Там остались родственники и друзья, с которыми мы поддерживаем добрую и крепкую связь. Это чувство дома, общности с народом и своей землей появилось у меня благодаря близким людям. Одной из них была Анна Макаровна Кандаракова. Она — наша общая бабушка, сумевшая сплотить весь народ. У нее была тетрадка, в которую она записывала наши телефоны, адреса и дни рождения. Там были, наверное, все челканцы! Анна Макаровна всех поздравляла с праздниками, про всех помнила, за всех переживала. И про меня тоже… Когда я поступила в университет и уехала из дома, Анна Макаровна присылала мне по почте калдран, наши челканские рогалики. Я их обожала! 

Анна Макаровна была отличником народного просвещения, а еще всю жизнь собирала челканский фольклор и так сохранила наше общее богатство. Со временем ей на помощь пришла Оксана Николаевна Пустогачева — виднейший ученый нашего народа и… моя мама. Она вовлекала меня в работу с челканским наследием. Так народная культура пришла ко мне через маму и прочно связалась с ней. Поэтому, когда мамы не стало, я задумалась: а мое ли это дело? Я не нашла ответа на этот вопрос, но продолжаю делать для своего народа все, что могу.

Я убеждена, что сегодня просто необходимо говорить о культуре и традициях народов Алтая. Особенно теперь, когда наш регион стал очень популярным среди туристов. Приезжая на Алтай, нужно помнить, что здесь живут люди и что у них сложился определенный порядок взаимодействия с природой. Так, многие из гостей приезжают, чтобы покорить Белуху — самую высокую горную вершину Сибири. Эта гора священна для всех алтайцев. Я никогда не пойду на Белуху, потому что женщине нельзя делать это. Мужчина может подняться на священную гору только в исключительных случаях. При этом он обязательно попросит у Белухи прощения, прежде чем нарушить ее покой. У алтайцев вообще больше «нельзя», чем «можно», а то, что можно, следует делать с пониманием. Например, многие вешают ленточки jалама, не зная, как это делать. Вешать можно только хлопковые чистые ленточки определенных цветов и только на молодые деревья. Не нужно использовать синтетические материалы, которые будут разлагаться сотни лет. Думаю, именно благодаря множеству запретов и почтительному отношению местных жителей к природе Алтай по-прежнему остается фантастически прекрасной землей. 

кумандинцы

Заведующая отделом Центра кумандинской культуры, 
село Красногорское, Алтайский край

Моя мама — кумандинка, а папа — казах, поэтому и имя у меня казахское. Означает «жизнь». Я никогда не стеснялась того, кто я есть. В детстве мама рассказывала о кумандинских обычаях, например, говорила, что нужно уважительно относиться к огню: нельзя прыгать через него, бросать мусор. Мама говорила на кумандинском языке и меня учила. Еще я владею русским и казахским. Неплохо освоила немецкий, но почему-то именно кумандинский дается мне труднее других. Наверное, потому что на нем почти не с кем поговорить.

После окончания института я приехала в село Красногорское, чтобы работать в местном доме культуры, а меня отправили заниматься самодеятельностью кумандинцев со словами: «Вон там твои кумандинцы на уровне „шумел камыш“ поют». Я сначала обиделась, что меня отправили к моим, но потом поняла, как мне повезло тогда. Поначалу на публике мы пели по-русски, а кумандинские песни пелись только дома, среди своих. Стеснялись мы, да и не принято было тогда петь на своем языке. Со временем я поняла, что нам пора менять ситуацию, — и  мы запели на кумандинском со сцены. Потом стали проводить мероприятия о нашей культуре и обычаях. Я даже пошла учиться во ВГИК, чтобы профессионально режиссировать такие события. Сейчас мы проводим большие культурные фестивали, с помощью которых наши традиции становятся видимыми. Моя главная задача — возрождение кумандинской культуры и языка. Для этого я участвую в фольклорных экспедициях, собираю сказки. И я не одна! Со мной мои единомышленницы — Любовь Елбаева и Наталья Глухова. Я знаю, что мы спиной друг к другу встанем и вместе преодолеем все. Нас поддерживают другие неравнодушные люди. По словам исследователей, мы продлили жизнь кумандинской культуры на двадцать лет! И мы не останавливаемся на достигнутом. Главное — не унывать, а делать.

теленгиты

Кочевница,
Кош-Агачский район, Республика Алтай

Я родилась в СССР, и имя у меня русское. Тогда всех называли русскими именами. Мой родной язык — теленгитский, а русский мы учили в школе. Еще я знаю казахский, потому что у нас в районе живут казахи. 
Наш регион приравнен к районам Крайнего Севера. У нас очень холодно, поэтому заниматься земледелием невозможно. Мы занимаемся только животноводством: разводим верблюдов, яков, лошадей, коров, овечек. Мы кочевники: в летнее время живем на стоянках в разборных домах — войлочных юртах, которые достались нам по наследству от предков. Опытный кочевник собирает юрту за 20 минут. Кочуя, мы останавливаемся на определенных пастбищах у водоемов, а если травы и воды мало или нет вовсе, мы вынуждены искать другое место. Наши предки кочевали куда хотели, а сейчас у всех нас определены границы личных территорий для ведения хозяйства, поэтому мы кочуем только в пределах своей земли.

Наш народ скромный, немногословный. Так прежде воспитывали детей, и нам это тоже передалось. Например, нас воспитывали, что женщины не могут общаться с незнакомыми мужчинами, а девочкам нельзя громко смеяться и разговаривать. Раньше о человеке можно было многое узнать, просто посмотрев на его одежду. Если надет чегедек, а волосы заплетены в две косы с накосными украшениями — значит, женщина замужняя. Незамужним девушкам полагалось заплетать одну косу, а девочкам до двенадцати — столько косичек, сколько было детей в семье. С двенадцати лет девочку можно было выдавать замуж, и, чтобы показать это, ей заплетали одну косу, которую украшали накосником. 

Большую роль в жизни всех алтайцев играет сеок (род). «Сеок» переводится как «кость», то есть члены одного сеока имеют одну «кость» и приходятся друг другу родственниками. Род наследуется по отцу. Браки внутри рода запрещены. У каждого рода есть священная гора, священное животное или птица, дерево или кустарник, а также тамга (знак или печать рода). Раньше у каждой семьи перед домом стояла коновязь, на которую  ставилась тамга рода. Если парню приглянулась девушка, то по тамге на коновязи он сразу понимал, можно ли на ней жениться. Запрет на браки внутри рода мы соблюдаем до сих пор. Я сама вырастила пятерых девочек, четверо из них уже замужем, и никто из них не нарушил наши законы. Это честь семьи.

Мы поклоняемся природе, она наш храм. И воды, и горы, и камни — для нас все это живое. Мы чтим духов местности и стихий. У нас есть священные места, где мы проводим обряды и молебны. Туда нельзя ходить просто так. Я живу рядом с одним из таких мест — это урочище Кызыл-Чин вблизи села Чаган-Узун, в народе — Марс. Я захожу на священные земли только в самом крайнем случае, например чтобы вернуть убежавших телят. 
 

В нашем районе мало деревьев, поэтому для проведения обряда jалама булары мы используем обо: вешаем ленточки и кладем камни, чтобы наша дорога была чистой и легкой. Однажды я увидела, как туристы залезли прямо на обо и стали фотографироваться. Я остановилась и попросила их слезть оттуда, ведь у обо есть хозяин, он может разозлиться. И, хотя у нас есть поговорка: «Кто не знает, тех обо прощает…», все же так делать не надо. Еще я говорю туристам, что нельзя мусорить, кричать, ходить на священные земли. Люди обижаются, говорят: «Все-то у вас нельзя». А я говорю — не надо ругаться! Мы гостям рады! Приезжая на Алтай, надо ко всему относиться с чистой совестью, с чистыми помыслами. Если душу что-то тревожит, надо у природы покоя просить, причащаться.

Мы бережем наши земли, ухаживаем за ними, чтобы было хорошо и чисто. Как люди дома у себя убираются, так и мы за землей следим. Я свои территории постоянно убираю, бутылки, пакеты собираю. И я, и мои дети так привыкли — беречь, заботиться. Теперь учу этому своих внуков.  

Алтай-кижи

Основатель и руководитель проекта «Этно-музеи в горах Алтая»
Горно-Алтайск, Республика Алтай

В переводе с алтайского мое имя означает «чистая душа». Родина моих предков находится на Телецком озере — священном для всех нас месте. Мы зовем его «матерью» алтайского народа. Это озеро пользуется огромной популярностью и у гостей Алтая. Давным-давно я загадала, чтобы люди, отдыхающие на берегу священного озера, воспринимали Алтай не только как сказочно красивую природу, но и как дом, в котором уже много сотен лет живем мы — люди Алтая. Мы крепко связаны с нашей землей: до сих пор большинство алтайцев живут в селах и лишь немногие переехали в город. А значит, почти все алтайцы по-прежнему каждый день имеют дело с силами природных стихий. Мы верим и знаем, что у всего вокруг — у воды, тайги, гор -  есть свои духи-хозяева — ээзи. Все, что мы имеем, — по их милости, поэтому нужно чтить ээзи.

Мы без Алтая не алтайцы, и Алтай без нас, без своих хранителей, не Алтай. Я много лет мечтала о том, чтобы наши гости видели и чувствовали эту связь, а потом… Потом решила действовать и создала этнографический музей. Теперь я рассказываю гостям о нас, нашей культуре и о том, что такое для нас природа. Поначалу у меня было много страхов, ведь рассказывать о сокровенном не всегда просто. Но, как говорил Чингисхан: «Боишься — не делай, делаешь — не бойся…». И я делаю. С каждым днем мое дело растет, а давняя мечта потихоньку сбывается. Я вижу, как после нашей встречи взгляд гостей на Алтай меняется — и это самое большое счастье.